Марта Сокол – Жена для Морозко (страница 3)

Он – правда их спутник, их часть. Только всё это было для него проявлением силы, удали, характера своего, дикой природы стихии. Но не любовью. Никогда не любовью.

Он только сейчас по-настоящему полюбил – впервые за всё своё долгое существование.

А метелицы потому так и бесятся за окнами, что именно сегодня его окончательно потеряли. Навсегда.

Под утро Морозко засыпает, притянув меня к себе – крепко обнимая, не отпуская даже во сне.

Рядом с ним удивительно тепло, почти жарко – и именно поэтому вспоминаю вдруг, что должна подбросить дрова в печку внизу. Что если они догорят совсем, и мой теперь уже муж обернётся снегом, рассыплется метелью?

С трудом выбираюсь из его объятий – он даже во сне не хочет отпускать, бормочет что-то неразборчивое и тянется за мной.

Натягиваю рубаху, оборачиваюсь.

Бросаю взгляд на Морозко – он спит на животе, уткнувшись лицом в подушку, и выглядит умиротворённым, спокойным. Белые волосы разметались по спине, по постели. Сильные руки покоятся на подушках. Шкуры прикрывают только ягодицы и половину спины.

Он прекрасен.

Начинаю автоматически заплетать косу, не отрывая от него взгляда, и понимаю – никому его не отдам и не отдала бы. Он для меня, что бы там ни думали боги, что бы ни приказывал Сварог.

И вдруг замечаю что-то странное.

Присматриваюсь.

Узоры инея на его коже полностью исчезли – та тонкая морозная вязь, что была на плечах, на спине, на груди. Нет её больше. А сама кожа будто стала чуть более загорелой, более тёплой по оттенку.

Полностью человеческой.

Сердце сжимается от понимания.

Пророчество сбылось.

Морозко нашёл ту, кто может дать ему дом и любовь. И обрёл человеческий облик – не временный, не зависящий от огня в очаге, а настоящий, постоянный.

Наклоняюсь и целую его в плечо – нежно, благодарно. Он даже не просыпается, только улыбается во сне.

А я тихо спускаюсь вниз, к очагу, чтобы подбросить дров и сохранить тепло в нашем доме.

Стоит мне спуститься вниз, как осознаю – дрова в очаге прогорели полностью, остались только угли. Но терем не становится ледяным, стены не покрываются инеем, а его хозяин наверху не превращается в метель.

– Обрёл он то, что искал, – раздаётся рядом знакомое бурчание.

Подскакиваю от неожиданности, оборачиваюсь – на лавке сидит домовой и смотрит на меня с довольным видом.

Становится неуютно, потому что я в одной рубахе и шерстяных носках – не самый подходящий наряд для разговора.

– Косу-то теперь спрячь, – бурчит он, кивая на мою распущенную косу. – Раз замужняя.

Улыбаюсь, чувствуя тепло в груди от этого слова. Замужняя.

Подхожу к очагу, подкладываю свежих дров, развожу огонь заново – на этот раз без магии, просто так, как делала это сотни раз в детстве на даче.

– Только что-то ему теперь будет, – продолжает причитать домовой озабоченно. – Боги не простят, Кощей не оставит…

Оборачиваюсь к нему, выпрямляюсь во весь рост.

– Я уверена, выдержит Морозко! – звонко сообщаю я.

Домовой вздыхает – тяжело, по-стариковски.

– А ты же и другим стихиям здесь служишь, – говорю я, желая перевести тему на что-то менее тревожное. – Весне, лету, осени?

– Но никто из них ещё от милости богов не отказывался, имея Кощея во врагах, – качает головой домовой. – Тот богиню-то на себе женить не испугался, Морену силой взял.

– А они… женаты? – продолжаю отвлекать его от мрачных мыслей. – Остальные стихии?

– Кто как, – вздыхает домовой. – Осень, поди, вечно бобылём будет. Все тут думали, что и на Морозко никто не позарится – у него ведь самый лютый нрав…

В это время сверху раздаются шаги, и домовой мгновенно замолкает, будто его водой облили.

Морозко спускается по лестнице – босиком, в одних штанах, с распущенными волосами.

«Лютый нрав?» – думаю про себя с усмешкой. Да это невозможно. Я никого в жизни не видела милее и покладистее. Да, он немного закрытый, сдержанный, но это потому, что если вечно все тебя сторонятся, боятся твоего прикосновения – сам начнёшь сторониться других, прятать свою душу за холодной маской.

Морозко подходит ко мне, держа в руках тёплую телогрейку – меховую, мягкую. Накидывает её мне на плечи, нежно целует в висок.

– Не простудись, хозяюшка, – шепчет на ухо, и голос звучит ласково, заботливо.

Его дыхание всё ещё чуть морозное, пахнет свежестью зимнего утра – должно же было что-то остаться в нём от зимнего духа, какая-то часть его изначальной природы.

Смотрю на него влюблёнными глазами, когда он отходит к очагу. Как такого мужчину можно считать злым, опасным?

Домовой продолжает бурчать – не иначе как по заведённому обычаю:

– Платок бы ей лучше снёс, а не телогрейку.

Морозко улыбается – легко, задорно, и в глазах блестят весёлые искорки. Вдруг поворачивается и смотрит прямо на меня.

– Знаю я, что ты не отсюда, – говорит он просто. – И платки у вас там не носят сейчас замужние женщины.

Во всём этом чувствуется его желание сделать так, чтобы мне было уютно в его доме, чтобы я не чувствовала себя чужой.

– А ещё… – он проходит к очагу, заглядывает в горшок, что стоит на углях. – Обязанности по дому делить принято. Я тоже могу готовить.

– Так ты знаешь? – удивляюсь я, понимая, о чём он говорит. – Про мой мир?

Тот прикрывает веки, и на губах играет довольная улыбка. Явно веселится.

– Наш мир и тот сближаются ровно на одну ночь, – объясняет он. – Волшебную ночь, когда границы истончаются.

Привстаю с лавки, понимание озаряет меня:

– Тридцать первого декабря! Новый год!

Морозко кивает, явно довольный моей реакцией.

– Ещё скажи, что бывал на детской ёлке… – выдаю я, не веря своим ушам.

– Ну не совсем это, – он ставит передо мной горшочек, полный, как вижу, ягод, орехов и чего-то ещё – явно пытался приготовить завтрак и сделал то, что смог. – Но я иногда делаю чудеса! Знаешь, когда это очень нужно… Когда люди верят по-настоящему.

Он щёлкает пальцами – и ставит передо мной настоящий кофе в бумажном стаканчике, такой, какой можно купить в любой кофейне моего мира. С пластиковой крышечкой и картонной полоской, надетой сверху чтобы не обжечься.

– Вот это да! – набрасываюсь на напиток и выпиваю его наполовину почти залпом, наслаждаясь знакомым вкусом.

А в горшочке на поверку оказываются мюсли с сушёными ягодами и йогуртом – такой «здоровый» городской завтрак, какой я ела каждое утро перед работой.

– То есть, ты знаешь, что там тебя зовут главным зимним волшебником? – спрашиваю я, оторвавшись от кофе. – Дедом Морозом?

Морозко скрещивает руки на груди и отводит взгляд в сторону – но видно, что ему явно приятно слышать это.

– Не так давно стали, – признаётся он, и улыбка продолжает играть на его губах, как он ни пытается её спрятать. – Лет сто назад, может чуть меньше.

Смотрю на него не отрываясь и понимаю – здесь он воплощение грозной стихии, страж границы, воин. Но та роль, которую избрали для него в моём мире – дарителя подарков, волшебника, исполняющего детские мечты – Морозко неожиданно понравилась. Пришлась по душе.

Как можно считать его злодеем, зная, что он дарит подарки детям?

– Так что со мной можешь платки не носить, – прибавляет Морозко, подходя ближе. – Коли сама не хочешь. Живи так, как привыкла.

Не выдерживаю – бросаюсь ему на шею, обвиваю руками, прижимаюсь всем телом.