Марта Милоданович – Хрустальные кружева (страница 2)

У колонны шелестели. Испуганная дымка замерла, вытянулась в сторону Арви произнося что-то длинное, медленное, с щелчками в середине. Впервые за всё это время медленно, будто поняла, что иначе её не слышат.

Арви поймала себя на том, что прислушивается. Его губы были у неё на шее, его пальцы расстёгивали пуговицу на её рубашке, а она стояла, запрокинув голову, и пыталась разобрать, где в этой речи кончается одно слово и начинается следующее. Три щелчка. Выдох. Долгое «эа», которое переходило в шелест. Потом всё сначала, опять три щелчка.

Первая пуговица поддалась под его пальцами, а за ней почти сразу вторая. Его дыхание стало тяжелее, и это тоже было вовремя, ровно там, где положено.

Ей стало скучно.

Это пришло не сразу, а как приходит холод в остывающую воду: сначала не замечаешь, потом уже поздно. Тепло в теле было на месте, пальцы были на месте, и где-то рядом всё ещё жила та тугая волна, от которой минуту назад подгибались колени, но сама она уже стояла чуть в стороне от этого и смотрела на седину у него на висках, на слишком правильную линию подбородка, на кольцо, в котором не отражалось ничего. Смотрела и думала: господи, какая же скука.

А вот фигуры у колонны были чем-то чуждым этой ситуации, что они такое она не знала.

— Подожди, — сказала она.

Он не подождал, никогда не умел ждать. Его рука скользнула ей под рубашку, и она уперлась ладонями ему в грудь и оттолкнула, сильно, двумя руками. Он отступил на шаг и остановился. Лицо осталось прежним: приоткрытый рот, прищур, прядь, упавшая на лоб. Он стоял и ждал продолжения с этим лицом, как манекен в витрине, которого забыли переодеть. Солдаты у колонн не двинулись, придворные не шевелились. Во всём зале только фигуры у колонны пульсировали, и Испуганная снова сказала ту медленную фразу, и снова в конце выдох поднялся вопросом.

Арви подняла руки и хлопнула в ладоши. Два раза, резко.

Зал сложился. Свет из купола погас, будто его выключили, и следом за ним погасли стены, пол, трон, мужчина с седыми висками. Последним ушёл шелест, и ей показалось, что он оборвался на середине слова.

* * *

Шлем был тёплым и влажным изнутри. Арви нащупала застёжку под подбородком, отщёлкнула её и стянула дутый пластик с головы, путаясь в волосах. Мягкие подушечки на висках отлипли с тихим чмоканьем, и сразу стало холодно в тех местах, где они прилегали.

Каюта была тёмной. Над дверью горела дежурная полоска, синеватая, и в её свете проступали знакомые углы: откидной стол с кружкой, в которой засохли остатки чая, куртка на крючке, стопка планшетов с рейсовыми отчётами (она обещала себе разобрать ещё позавчера). Под ногами, сквозь палубу, ровно гудел «Стриж», и гул этот она знала телом, как знают собственный пульс. Шла вторая смена. За переборкой кто-то прошёл по коридору, мягко, в корабельных тапках, и шаги стихли у камбуза.

Она сидела на койке, поджав под себя ноги, в старой футболке и шортах. Никакой рубашки с пуговицами. На запястьях почти никаких следов, только привычные мелкие шрамы от такелажа, белые и давние. Волосы и правда выбились из узла и лезли в лицо. Хоть что-то совпало.

Арви вытерла ладонью мокрый лоб и засмеялась, коротко, в пустую каюту. Смех вышел не такой, как обычно, и она его оборвала.

Сценарий для своего нейрошлема с башней она написала на прошлой неделе. Хрустальный стул придумала отдельно и очень собой гордилась: хотелось холода, хотелось, чтобы было по-настоящему страшно. До башни был корабль контрабандистов, где её держали в трюме, до корабля курорт на Сольвейге с мужчиной, который не сводил с неё глаз с первого вечера, до курорта что-то про войну, про госпиталь, она уже не помнила подробностей. Она каждый раз меняла декорации, придумывала новые двери, новые запахи, новую опасность, и каждый раз в конце всё сходилось к одному лицу, к одной паузе перед словом «моя», и дальше становилось скучно. Сначала через неделю. Потом через три дня. Сегодня хватило полуминуты.

Лицо было Рилана. Сценарий слегка его улучшал: плечи шире, в талии без той мягкости, которая появилась у него за последние годы, голос ниже, и седина только на висках, аккуратная, будто нарисованная, никаких измененных возрастом щек и подбородка — только тот образ, который хочется рисовать. И этот никуда не торопился: забывал про часы, лежал рядом до утра и ждал, пока она сама поднимется первой, а слов «мне пора» в нём попросту не водилось. Она собирала его характер заново каждый раз и каждый раз вытаскивала из него то, что мешало, и в итоге вытащила что-то, без чего он перестал быть интересным. Ива сказала бы, что это закономерно. Ива сто раз предлагала ей нормальный сценарий, профессиональный, с сюжетом, с людьми, у которых есть свои желания. Арви каждый раз отказывалась, и они обе знали почему, и обе делали вид, что не знают.

Она положила шлем на колени и посмотрела на него. Обычный шлем, матово-серый, с потёртым ободком там, где она его всегда хватала. На боковой панели мигал зелёный огонёк: сеанс закрыт, запись сохранена.

Запись.

Арви потянулась к планшету на столе и задела локтем кружку. Та тяжело опрокинулась набок, глухо стукнула о столешницу, прокатилась по ней и ударилась о бортик, и засохший чай даже не шевельнулся на дне.Она открыла файл сценария. Башня, стул, ремни, шесть солдат, лестница, коридор, полотнища со знаком, зал, мужчина. Она пролистала до конца и обратно. Никаких фигур у стены. Никаких существ без лиц, никакой речи из щелчков и выдохов. Их список персонажей не знал, и в описании комнат, сколько она ни прокручивала его вверх и вниз, о них не нашлось ни строчки.

Она открыла журнал сеанса. Сорок одна минута. Шкала активности шла ровной волной, с пиками там, где она ждала пиков, а на семнадцатой минуте, когда она ещё сидела на хрустальном стуле, волну пересекла тонкая чужая линия, неровная, как почерк на холоде. Она тянулась до самого конца, до хлопка. Шлем записал её вместе со всем остальным, аккуратно, секунда за секундой, и положил в архив, откуда его в любой момент может запросить медкомиссия.

Арви знала, как чистить журнал. Знала, какие поля трогать, чтобы не осталось следов правки. Делала это не раз. Она сидела, держа палец над экраном, и не нажимала, потому что в голове у неё всё ещё звучала та фраза. Три щелчка, выдох, долгое «эа», уходящее в шелест. Она могла бы повторить её сейчас, вслух, с той же интонацией, с тем же подъёмом в конце. Она не придумывала этого звука, у неё не хватило бы на него воображения.

Переутомление, сказала она себе. Слишком долго не спала, слишком много кофе, слишком много пустых вечеров. Подсознание подсунуло что-то своё, тёмное, из давнего, из того, что не помнишь днём. Или программа сбилась, наложила кусок чужого сценария, такое бывает, наверное, бывает.

Испуганная металась вдоль колонны и всё время смотрела на дверь.

Арви встала, включила верхний свет на полную, и каюта сразу стала маленькой, резкой, с белыми стенами и засохшим пятном чая на столе. Она постояла, щурясь. Потом медленно обернулась и посмотрела в угол за шкафчиком, где стены сходились под потолком и где было чуть темнее, чем везде. Там было пусто. Она смотрела туда ещё долго, пока не заболели глаза, и только потом снова села на койку и взяла планшет, чтобы вычистить из журнала семнадцатую минуту и всё, что шло после неё.

Глава 2

В дверь постучали дважды, потом, почти без паузы, ещё раз. Так стучал только Мик: два раза для приличия и третий, чтобы было понятно, что он всё равно войдёт.

— Открыто, — сказала Арви.

Он вошёл боком, потому что в одной руке держал кружку, в другой тарелку, накрытую второй тарелкой, а дверь на «Стриже» открывалась ровно на ширину одного нормального человека. Мик нормальным человеком не был, он был выше почти на голову, сутулился, чтобы не задевать притолоку, и сегодня на нём был свитер Ленни, зелёный, с растянутым воротом, в котором Ленни ходил на вахту, пока свитер не пропал. Арви давно знала, куда пропадают свитера с этого корабля.

— Ты опять не спишь, — сказал Мик. — У тебя горит свет на полную, это видно из коридора по щели. Я думал, у тебя пожар.

— Я бы тебе сказала про пожар.

— Ты бы его сначала потушила сама, а потом сказала, что было немножко дымно.

Он поставил кружку на стол, заметил там её старую кружку, лежащую на боку, и засохшее пятно, и посмотрел на всё это так, как смотрят на мёртвую мышь. Двумя пальцами поднял кружку, заглянул внутрь.

— Это какого дня?

— Не помню. Вторника.

— Сегодня суббота, Арви.

— Значит, прошлого вторника.

Мик вздохнул, отнёс кружку в санитарную нишу в углу и нажал клавишу крана. Оборотная вода потекла скупо, по норме, он набрал её в кружку на палец, оставил отмокать и вернулся к столу. Там он снял с тарелки верхнюю, и под ней оказались два куска пирога, серого с виду, в тёмных прожилках.

— Это что?

— Это пирог, из того, что осталось от ужина.

— Ты на ужин не пришла!

— Я была занята!

— Я видел, чем ты была занята, — он кивнул на шлем, который так и лежал у неё на койке рядом с планшетом, матово-серый, с огоньком на боку. — Пей, пока горячий. Я туда положил мёд и корку, как ты любишь, хотя ты не заслужила.

Арви взяла кружку обеими руками. Чай был крепкий, чуть горький от корки и сладкий у дна, и пах так, как пахла их школьная кухня на Тиине, когда им было по двенадцать лет и они варили чай на плитке в подсобке у школьного смотрителя, потому что дома у Мика было нельзя, а дома у Арви не было плитки, у тииров вообще не было плитки. Она сделала глоток и почувствовала, как он проходит вниз, горячей полосой, до самого живота. Только тогда она поняла, что у неё холодные руки.