Марта Милоданович – Хрустальные кружева (страница 1)
Марта Милоданович
Хрустальные кружева
Глава 1
Хрусталь был холоднее, чем она ожидала. Сквозь тонкую ткань рубашки он прихватывал кожу на бёдрах и под лопатками, словно под ней лежал лёд, выточенный в форме стула. Спинка поднималась выше головы и расходилась гранёным веером, и когда Арви поворачивала шею, в гранях дробилось её лицо: десяток бледных ртов, десяток глаз, и все косили в сторону двери.
Запястья охватывали тонкие кружевные обвязки из стеклометалла, гораздо более прочные, чем казались на первый взгляд. Затянули это сложное шибари без злобы, аккуратно, и от этой аккуратности становилось хуже. Злость можно переждать, а здесь кто-то знал, сколько нужно затянуть, чтобы пальцы не немели и при этом не оставалось ни малейшего зазора. Она попробовала провернуть левую руку. Кружево скрипнуло, пряжка звякнула о хрусталь, и звук ушёл под высокий потолок, долго там перекатываясь.
Комната была круглой и пустой. Башня, судя по изгибу стен. В узком окне стояло тёмное небо без звёзд, и сквозняк от окна тянул по полу, забирался под босые ступни. Больше ничего здесь не было: камень, стул, она на стуле. Её поставили в центр так, чтобы из двери была видна сразу вся, с ног до головы.
Внизу, далеко, ходили. Шаги слышались не отдельно, а глухой волной, будто по лестнице поднималась одна большая многоногая тварь. Арви считала витки. На седьмом звук пропал, и это было хуже, чем когда он приближался.
Холод шёл от окна, но тронул её сбоку, у правого плеча, и тронул иначе, как трогает сырость в погребе. Она повернула голову.
У стены, там, где минуту назад был голый камень, стояли фигуры. Три, потом четыре, потом она сбилась. Они были выше человека и светлее воздуха вокруг, вытянутые, как отражения в ложке, и сквозь них проступала кладка. Лиц у них не было, но было место, где лицо полагалось, и оттуда на неё смотрели. Одна фигура отделилась от стены и потянулась к ней, не шагая, просто становясь ближе, и воздух вокруг стула загустел.
— Кто вы? — спросила Арви. Голос вышел хриплым.
Ей ответили. Звук был похож на речь, если бы речь выдыхали, а не произносили: длинные шелестящие гласные, между ними сухие щелчки, будто кто-то пересыпал из ладони в ладонь мелкие камешки. Слова складывались и тут же разворачивались обратно, одно и то же, одно и то же. Фигура наклонилась к самому её уху, и Арви ощутила не дыхание, а его отсутствие, пустое место у щеки, куда уходило тепло.
Этого она не помнила. Мысль была странная, и она не успела понять, откуда взялась.
Вторая фигура держалась позади остальных и всё время поворачивалась к двери. У неё дрожали края, как дрожит пламя свечи, когда кто-то ходит по комнате. Она быстро повторяла короткую фразу из трёх щелчков и выдоха, повторяла снова и снова, и Арви по одной этой скороговорке поняла, что та боится, но не её, скорее чего-то за дверью или ещё дальше.
— Я не понимаю, — выражая лицом максимальное недоумение протянула Арви. — Я не понимаю вас. Говорите медленнее.
Ближняя фигура протянула к её запястью что-то вроде руки. Ремень под этим прикосновением остался таким же тугим, но кожа на руке покрылась мурашками до самого локтя.
Дверь открылась.
Солдат было шестеро — чёрные мундиры застёгнуты под горло, высокие сапоги натёрты до блеска, на поясах короткие клинки в ножнах. Лица у всех были одинаково правильные и одинаково неподвижные, взгляд, проваливающийся сквозь неё на спинку стула. Они вошли в ногу и остановились в ногу. Фигуры у стены никуда не делись, волновались в двух шагах от первого солдата, и тот их не заметил, даже не скосил взгляд.
Старший, с серебряным шнуром на плече, опустился на одно колено у стула и принялся расстёгивать пряжки жесткими и сухими пальцами. Он не торопился и ни разу не задел её кожу больше, чем было необходимо, и она всё равно сжалась, пока он возился с последним ремнём. Руки освободились, и она не сразу смогла их поднять: плечи затекли, в локтях закололо.
— Встань, — его голос прозвучал как выкрик ворона.
Она поднялась. Хрусталь отпустил её с неприятным влажным звуком, будто стул хотел удержать тепло ее тела. Двое взяли её под локти, твёрдо и ровно, как берёт человек, осознающий свою силу, и повели к двери.
Лестница закручивалась вниз узкой спиралью, ступени стёрлись посередине от тысяч ног, и босые ступни то и дело попадали в эти ямки, прохладные и гладкие. Факелы в железных кольцах горели без треска и без запаха. Арви заметила это и тут же забыла, потому что фигуры шли за ними. Они текли по стене вниз, обгоняя солдат, отставая, снова обгоняя, и их шелест стал громче, настойчивее, будто они торопились сказать что-то, пока есть время.
Испуганная тень держалась ближе всех. Она скользила вровень с Арви по внутренней стороне спирали, и там, где у неё должна была быть рука, воздух касался рукава рубашки и тянул. Веса в этом не было никакого, но тянуло явственно, назад, вверх, прочь от того, куда её вели.
— Отстань, — прошептала Арви. — Я не могу. Ты же видишь.
Солдат справа чуть сильнее сжал ей локоть. Больше ничего.
Внизу лестница вывела в коридор с чёрным каменным полом, отполированным так, что в нём отражались факелы и шагающие сапоги. На стенах висели длинные полотнища, багровые, с одним и тем же знаком, вышитым золотом: круг, перечёркнутый вертикальной чертой. Знак повторялся через каждые десять шагов, и Арви начало казаться, что они идут на месте, а мимо просто проворачивают одно и то же полотнище.
Фигуры в коридоре стали тоньше. Они вытягивались под потолок и шелестели оттуда, и в их речи вдруг прорезалось что-то знакомое, какой-то повтор, ритм, будто одно слово было именем. Арви прислушалась, сбилась с шага, и её подхватили под локти и понесли почти на весу, так что пальцы ног скользили по камню.
Двери в конце коридора были выше трёх человек. Их открыли без стука.
Зал оказался огромным и полутёмным. Свет падал сверху, из круглого проёма в куполе, одним столбом, и в этом столбе стоял трон, тёмный, из какого-то дерева, почти чёрного от времени. По краям зала, в темноте, угадывались колонны и неподвижные люди у колонн, стража или придворные. Никто не шевелился, никто не кашлял. Солдаты довели её до края светового круга, отпустили и отступили, и она осталась одна на полированном полу, в тонкой рубашке, со следами ремней на запястьях.
Он сидел на троне, откинувшись, положив руку на подлокотник, и смотрел на неё.
Она знала, что он будет смотреть именно так, будто знала заранее, и от этого знания внутри всё стянулось. Высокий, широкий в плечах, в чёрном без единого знака отличия, только на пальце тяжёлое кольцо. Волосы коротко острижены, на висках седина, и эта седина лежала в столбе света серебром. Лицо было красивым той красотой, от которой хочется отвести глаза и никак не выходит: резкие скулы, тяжёлый подбородок, рот, который привык отдавать приказы и знал, что их выполнят.
— Ты пыталась бежать, — сказал он.
Голос был низкий и тихий, но зал подхватил его и донёс до неё целиком, до последнего звука. Она не пыталась бежать. Она не помнила, пыталась ли. Но под его взглядом это вдруг стало правдой, и она виновато опустила глаза, сама себя за это ненавидя.
— Подойди.
Она не двинулась. Он чуть приподнял бровь. Позади неё скрипнул сапог солдата, и она шагнула в свет.
Под лучом из купола было теплее. Тепло легло на плечи, на шею, на лицо, как ладонь. Она сделала ещё шаг и ещё и остановилась у нижней ступени трона. Он поднялся. Спустился к ней медленно, ступень за ступенью, и с каждой ступенью оказывался выше, заслонял свет, пока она не очутилась в его тени целиком.
От него пахло дымом и кожей. Он взял её за подбородок двумя пальцами и поднял её лицо. Пальцы были тёплые. Она смотрела ему в глаза и не могла понять, чего боится больше: того, что он сделает ей больно, или того, что не сделает.
— Руки, — сказал он.
Она протянула руки. Он повернул их запястьями вверх и провёл большим пальцем по красным полосам от ремней, сначала по левому, потом по правому. Медленно, будто считывал. Кожа под его пальцем горела. Она перестала дышать, потом спохватилась и вдохнула слишком резко, и он это услышал и улыбнулся уголком рта.
За его плечом, в темноте у колонны, стояли фигуры.
Они пришли и сюда. Столб света их не касался, они держались у края, бледные, вытянутые, и шелестели. Испуганная металась вдоль колонны, вверх и вниз, её края расплывались. Она повторяла свою фразу из трёх щелчков и выдоха всё быстрее, громче, и теперь Арви ясно слышала, что последний выдох в ней поднимается, как вопрос.
— Смотри на меня, — сказал он.
Она посмотрела. Он наклонился.
Поцелуй был таким, каким она его ждала. Твёрдым сначала, потом мягче, его рука легла ей на затылок, пальцы вошли в волосы, и узел, который и так держался плохо, распустился, и волосы упали ей на плечи. Колени ослабли. Он прижал её к себе, и она вся ушла в это тепло, в запах кожи, в тяжесть руки на спине. Где-то в теле развязалось то, что было стянуто с самой башни, с хрустального стула, и она подумала, что вот сейчас, вот наконец.
Он приблизился губами к ее шее и прошептал:
— Ты моя.
И она знала, что он это скажет. Знала интонацию, знала паузу перед словом «моя», знала, что сейчас его ладонь сдвинется с поясницы ниже, и ладонь сдвинулась. Знала, что он поведёт её к ступеням трона, и он повёл. Каждое движение приходило на полсекунды позже, чем она его ожидала, как эхо собственной мысли. Так бывает, когда перечитываешь старую книгу и губы сами шевелятся на следующей строчке.