Марта Кетро – Рассеянная жизнь (страница 25)

А любить она не разучилась. Ей непонятна была расхожая позиция «я боюсь любви, которая причинила мне слишком много боли». Как можно бояться чувствовать, если в этом вся радость жизни, откажешься, а жить тогда чем? Зачем — другой вопрос, много дел можно найти в отсутствие любви. Но как технически-то справляться? Любовь по-прежнему составляла главное удовольствие её жизни и была самым счастливым и увлекательным занятием на свете. Она чувствовала её как тоненькую мелодию, как лёгкое дыхание марта в февральском ветре, как запах Мияке, прохладный и пряный одновременно — ловила его поверх горького городского воздуха, вдыхала, начинала искать глазами горячий заинтересованный взгляд и неизменно находила. А дальше двое зацеплялись друг за друга, сначала невесомо, как пара пушистых одуванчиковых зонтиков, а потом всё плотней, всё крепче — будто соприкоснулись ладонями, а потом переплели пальцы так, что не оторвать. И после этого вопрос, когда точно так же сомкнутся и переплетутся тела, был лишь делом времени, и обычно она не тянула.

И после секса очарование любви не уходило, чувственность привязывала сильнее всякой лирики, потому что тело наконец-то наполнялось жизнью до краёв — до этого же её существование было не вполне подтвержденным.

Нет, заканчивалось всё по иным причинам, не от пресыщения, разочарования и утраты иллюзий. Любовь переставала быть ровно в ту минуту, когда мужчина исчезал из поля её зрения. Невидимый контур, отвечающий за память, ожидание и тоску, был полностью выбит, напряжение чувств прерывалось и начиналась обычная спокойная жизнь. Когда же мужчина возвращался, она в первые минуты смотрела на него с недоумением и разговаривала осторожно, и постепенно ток любви восстанавливался. Она осознавала неправильную организацию своей души, но это был её способ жить не больно, так что ничего не поделаешь, надо только, чтобы мужчина не замечал, как нити, соединяющие их, обрываются ежедневно, и не обижался. Ведь потом же всё повторяется, так какая ему разница?

Такое устройство психики делало её удобной любовницей, неревнивой, нетребовательной и ненавязчивой, поэтому связи длились довольно долго и безмятежно — ровно до того момента, как мужчина обнаруживал неспособность её полюбить. Много ей было не нужно, только однозначное, сказанное вслух: «Я тебя люблю». Ничто другое в её глазах цены не имело: ни страсть, ни дружба, ни общность интеллекта и духа, ни даже её собственная любовь, совершенно бесполезная и бессильная, как она теперь знала. Она хотела понятного сообщения, в идеале — той ровной, преданной, неперегорающей любви, которую однажды испытала и утратила, или хотя бы такой, какая была по силам мужчине.

Но все они почему-то не могли. То ли в них говорило глупое невзрослое упрямство, заставляющее отказывать именно в том, о чём горячей всего просят, то ли сама она не имела (изначально или больше не имела) того, за что обычно любят. Она готова была признать, что родилась экзотическим уродом, осколком без половинки, который ни к кому на свете не может быть приспособлен полностью, до слияния и окончательного принятия с той стороны — всякое же на свете случается. Но быть отвергнутой хоть в малой своей части, отказаться от идеи любви, смириться, довольствуясь очень хорошими отношениями и всеми возможными суррогатами, она не желала. И потому всякая близость прекращалась, как только мужчина произносил несколько волшебных слов: «Прости, я, наверное, больше не смогу никого полюбить» или «Я тебя не люблю, это другое», или «Я тут встретил кое-кого и, кажется, влюбился» — в целом, неважно, даже если ей при этом предлагали остаться вместе, не обращая внимания на некоторое препятствие. Она переставала слышать слова, потому что с этой секунды всё вокруг наполнял высокий невыносимый звук, то ли долгий звон разбитого стекла, то ли порванной струны или едва слышный для человеческого уха фон опустевшего эфира. После этого ей оставалось только смотреть на человека напротив изумлёнными глазами: кто этот голый чужак рядом с ней? В чьей постели она оказалась? Нужно немедленно уйти. И она уходила.

Потом на несколько часов или дней возникала печаль и опустошённость, которую она с готовностью заполняла слезами, но боли не было, одно сожаление об утраченных ощущениях.

К счастью, мир был милосерден к ней, и через сколько-то дней или месяцев она опять ловила мотив, запах, взгляд, и всё начиналось снова. А точней, продолжалось, потому что это всегда была одна и та же долгая, нежная, сладкая, ущербная, бессмертная любовь.

3. <Поль>

Для Поль это были удивительные полтора месяца. К моменту встречи с Гаем она окончательно поняла, что совершенно не разбирается в сигналах здешних мужчин. В России при втором взгляде становилось примерно ясно, что тот или иной тип из себя представляет и, главное, чего от неё хочет. Со здешними мужчинами всё было иначе, она не могла отличить флирт от простого разговора, иногда необоснованно пугалась, а иногда, наоборот, посреди нейтрального общения с незнакомцем вдруг оказывалась в недружеских объятиях, вырывалась и с воплями убегала.

Однажды на набережной её поцеловал банковский менеджер, с которым она согласилась поболтать и как раз обсуждала домашних животных. Как? Почему? Ничто в их беседе не предвещало такого оборота с точки зрения Поль. Она уже знала, что приглашение на кофе на здешнем куртуазном языке означает предложение секса, но с какой стати разговор о котиках привёл к такому результату?

Как-то начала смотреть израильский сериал, ничего не поняла и решила поговорить с приятелем. Сорокалетний Ави приехал из России лет двадцать назад и прекрасно разбирался в местном менталитете, так что после второй серии Поль позвала его в миленькое кафе на улице Бялик (говорят, построенное специально для поэта и его друзей), особо подчеркнув, что на чашку чая, и принялась допрашивать:

— Вот объясни, почему у этой девицы с отцом непросто?

— Так она же полицейская, а он в городе бандит не из последних, мамаш[3] ей сложно!

— А с чего ты взял, что он бандит, я думала, он психический.

— Не, ведёт себя как хозяин, да и видно по окружающим, — для Ави всё было настолько ясно, что он даже не мог объяснить, понятно, и всё.

— Ладно, оставим. А вот муж этой девицы, как он к ней относится? Мне кажется или он на неё забил? — Поль помнила, что муж тревожно зыркал и уныло следовал за девицей, не трогая, впрочем, руками. Сцена секса вообще была идиотская.

— Да ты что, он в ней души не чает, слова сказать боится. Любит её очень, но ему с ней сложно!

— Господи, но с чего ты взял?!

— Так видно же, ну бээмет[4]! — Ави в очередной раз пожал плечами.

Нет, Поль не видела ничего.

В каком-то смысле она очутилась в положении мужчин, которые раньше жаловались, что совершенно не понимают её саму. Только в ранней юности лестно быть загадочной, а потом всё чаще хочется, чтобы тебя хоть врушкой не считали попусту. У неё была забавная психическая особенность, и раньше или позже каждый новый любовник с нею сталкивался: время от времени Поль неожиданно приобретала странный, чтобы не сказать лживый вид. Начинала волноваться, совершать лишние движения, глаза слегка разъезжались в разные стороны, и если её прижимали к стене и начинали расспрашивать, что происходит, могла сползти в коротенький неубедительный обморок.

Кажется, причина была в каком-то вегетососудистом расстройстве, потому что у Поль в этот момент кружилась голова, она плохо соображала, не ориентировалась на местности и просто пыталась найти тихий угол, чтобы отсидеться. При попытке куда-то пойти или ответить на вопросы, Поль честно пыталась сосредоточиться, но становилось только хуже.

И почти все её мужчины не сомневались, что эта странность происходит из-за коварства и направлена на ущемление их бесценных интересов. Нико вот бесился и ревновал.

И теперь Поль узнала, каково это, смотреть на людей без малейшей возможности их понять, даже не догадываясь, что у них на уме, более того, не определять их социальный статус и уровень интеллекта. Как-то на Алленби она особенно остро осознала проблему. Возле лавочки стоял расслабленный чувак и лениво трепался с продавцом — сам длинный, тощий, в растянутой майке и линялых джинсах, грубо остриженное полуседое каре и трёхдневная щетина. Поль всегда нравились именно такие, когда они были ещё не седыми. Но кто это, хипстер пожилого возраста, популярный телеведущий, левый профессор или местный бомж? У неё не было инструмента, чтобы распознать, летом помог бы нос, но в прохладные дни бомжи не пахнут, если не хотят — рядом море, пляжный душ, соцслужбы их обстирывают, да и просто можно украсть чистой одежды из прачечной самообслуживания, пока хозяин запустил сушилку и ушёл пить кофе. Последний понравившийся ей француз из кафе на Буграшов выглядел совершенно так же и он был владельцем того заведения.

Именно поэтому Гай оказался единственным возможным вариантом. Наверное, этот мальчик с обычным для израильтянина именем специально появился, чтобы она почувствовала ниточку, тянущуюся из её арбатской юности в тель-авивскую зрелость. Поль не могла его понять и даже не пыталась, зато когда на неё накатил очередной приступ дурноты, парень отреагировал совершенно нормально: обнял за плечи, пристроил на лавочку и напоил водой из бутылки. Поль, как пришла в себя, восхитилась — надо же, не стал вникать, искать подтексты, заметил неладное и постарался помочь.