Марта Кетро – Рассеянная жизнь (страница 27)

Всё, кроме этой детали, в том вечере было абсолютно правдоподобным, и потому оставался шанс, что вся её жизнь, вместе с марганцовым солнцем и шатким столиком постепенно сползёт в сны, невозможное станет вполне вероятным, а реальность окончательно сделается недостижима. Поль одолевало предчувствие катастрофы — непонятно, откуда идущее, просто казалось, что она упустила нарастание энтропии, давно не выпалывала баобабы, не чинила стены, не штопала прорехи, и вот-вот всё рассыплется само по себе. И потому сейчас ей хотелось покрепче сесть в плетёное кресло, перелить последний глоток кофе из джезвы в чашечку и дослушать историю прежде, чем дракон вздрогнет, вытянет шею, сбрасывая с себя гладкие жёлтые камни Яффо, и проглотит солнце.

Похожий миг ускользающей гармонии Поль ощущала в Йом Кипур, когда весь мир замирал на сутки, но то глобальное переживание не чета её мелким личным инсайтам. В Израиле это был день искупления и поста, жизнь останавливалась настолько, что не летали самолёты, не ездили автомобили, замолкал эфир и всякая работа была запрещена. Тишина накрывала город около пяти вечера, когда жители приступали к вечерней трапезе, последней перед суточным постом. Поль тогда выходила на улицу и шла по проезжей части, пустой и чистой. Единственным механическим звуком оставался гул кондиционеров и оттого птицы, море и ветер становились особенно близки. Поль шла, и дома склонялись к ней, и темнеющее небо её обнимало, а дорога раскрывалась под ногами, как огромная длиннопалая ладонь.

А потом, конечно, люди появлялись, надевали белые одежды и шли в синагоги или садились на велосипеды и всю ночь и весь день катались по свободным трассам. Тогда Поль спускалась к морю и недолго, но вдумчиво разговаривала с Богом — благодарила и просила, обычно денег и терпеливо её любить. Закончив, возвращалась домой и постилась по-своему, нарушая общепринятый канон, зато следуя собственному: не ела, но пила воду, и писала очередную книжку. В интернет старалась не выходить, отключала уведомления в фэйсбуке и воцапе, хотя сеть всё же не блокировала — для текста надо было регулярно гуглить. Но любое общение решительно пресекала и только в прошлом году оскоромилась, потому что в почту упало письмо и программа показала отправителя. Её бессмертная любовь, её потерянное сердце, её грех двадцатилетней давности, огонь чресел и гастрит желудка, извините за тавтологию, это для ритма. Поль смотрела на заголовок, вспоминала и параллельно думала: «Как неохота». У них за океаном должен быть четвёртый час утра, его обычно в это время отпускает алкоголь, натурально осыпает, как рощу в сентябрь, он грустит, вспоминает про Час Быка и всякое утраченное былое. И это ещё полбеды. А что если там «родная, выезжаю»? Как объяснить, что они постарели и встреча принесёт только стыд и тоску, изгадив всю память, всю ихнюю великую страсть? Не открыть при этом письмо невозможно, и Поль открыла.

«Пол, — писал он, — вот ссылка на магазин, про который я говорил, если понравится, пришлю реферал, скинут процентов двадцать».

Поль подышала носом, понимая, что игнорировать невежливо, всё-таки письмо по делу, он же думает, что отправил неведомому приятелю, который этой ссылки ждёт. Поэтому посопела ещё минут пять и написала, что автоподстановка адресов — зло, а также «гмар хатима това» — хорошей записи в Книге Жизни, обнимаю.

Отослала и ощутила особую паузу на том конце… представила, что он видит отправителя и думает: лицемерная ты сука, сколько можно высасывать эмоции из прошлого века, уймись уже, фасолька моя плесневелая.

Прошло полчаса, в течение которого Поль одним полушарием мозга думала: «Зачееем», а творческое правое меж тем подвывало на манер «Гранатового браслета»:

«Любовь моя, я наконец-то постарела, округлилась и больше ничего не хочу, кроме вещей простых и обыденных — писать книжки и вернуть обратно лет двадцать.

Любовь моя, я тебя совершенно не помню, ты окончательно растворился в шестичасовом солнце нашей прежней любви и пребудешь там «всегда без морщин, молод, весел, глумлив», ровно как и я.

Любовь моя, это единственная доступная нам форма бессмертия, и не потерять её наша главная задача. Поэтому постарайся больше не ошибаться адресом.

P.S. Или хотя бы дай мне полгода, чтобы похудеть и сделать пластику».

И она всё ещё сидела, прижав уши, когда пришёл ответ: «Ох, это да:) Спасибо, и тебе тоже!»

Слава богу, расходимся.

Ох, а когда-то, когда-то. Плакала, болела, горела и таяла, а потом однажды наступил двухтысячный год, Поль завела себе компьютер, интернет, почтовый ящик и первым делом написала ему, тщательно срисовав электронный адрес с визитки: «Учусь писать письма». Отправила, попыталась залезть еще на какой-нибудь сайт, с диалапа получалось плохо, поэтому собралась уже отключиться, но перед выходом зачем-то проверила почту. А там ответ: «Давно пора» — или что-то вроде того.

Как если бы вы полжизни провели в молитвах, а потом ляпнули всуе: «О боже…», и ОН такой, небесным гласом: «Ась?» Ведь помереть недолго от полноты чувств.

И когда стало легко обмениваться словами, боль в её сердце начала угасать, рассасываться, уходить вместе с письмами и текстами. Она записывала её, пытаясь превратить в рассказы, сначала неловкие, потом всё более искусные, выверенные. Раздавала своим персонажам и поэтому её книги любили девочки — устами картонных фигурок боль говорила живым голосом. Иногда Поль думала, что должна написать настоящую правдивую повесть об этой любви, звучащую на одном дыхании, как песня, но потом вспоминала «Адмиралтейскую иглу»: Катя, Катя, отчего ты так напакостила?

«…Ибо после твоей книги я, Катя, тебя боюсь. Ей-богу, не стоило так радоваться и мучиться, как мы с тобой радовались и мучились, чтобы свое оплеванное прошлое найти в дамском романе».

Именно этого не желала Поль и потому не писала, но, не в силах забыть, подпитывала своим прошлым выдуманные истории, крошила, как булочку голубям, и насмешливо думала, что вот же, отлично конвертируется всё, из любого личного ада можно сделать текст и взять за него гонорар.

И всё-таки Джеф существует — и тот, юный, превращённый её усилиями в мифический персонаж, пригодный только для того, чтобы почесать об него сердце во время ПМС; и нынешний, постаревший, чужой, обычный, наверное, чувак на шестом десятке. Седой, полнеющий, с возрастным занудством и какими-нибудь предпенсионными политическими убеждениями, о которых она знать ничего не хотела, но без них у мужчин редко обходится, с повышенным давлением и шаловливой печенью — но Джеф был. Поль иногда сожалела, что не отпустила его тогда, на площади возле метро, ровно в тот момент, когда отвернулась, уходя. Насколько легче и чище была бы её жизнь без всего, пережитого после его отъезда. Если бы сразу решилась забыть, отделить эту часть своей души, поместить её во флакон тёмного стекла и поставить на холод. Тогда бы из неё выросла совсем другая женщина, не эта нынешняя Поль, а более сильная, здоровая и честная, умеющая принадлежать любимому всецело, пока он рядом, но прощаясь — проститься навсегда. Но не вышло, и теперь есть только такая Поль, слишком тревожная, неверная, а если честно, то и психованная маленько, чего уж там. И жизнь получилась грустная, но Джеф в ней был — в памяти, в письмах, зелёным значком в месенджере, аватаркой в инстаграме и редкими, раз в пару лет, лайками.

Каждый раз, видя его в сети, Поль улыбалась. Ничего не писала — после того как уже нельзя сказать «я люблю тебя», все остальные слова смысла не имеют. Но Поль всегда ему улыбалась. Джеф существует, и от этого казалось, что юность не прошла, медленно перерастая в зрелость, а в одночасье рассеялась в холодном январском воздухе, оставив её взрослой и усталой. Быть может, и фасолька не исчезла вся, её как-нибудь можно почувствовать, если оказаться в нужное время в нужном месте и вдохнуть колкий зимний ветер — вдохнуть глубоко, до боли в груди, до обожженного льдом горла, до слёз.

А пока удавалось только улавливать верную ноту и настраивать по ней текст, и в этом ли дело, или удача наконец-то повернулась к ней, но в начале мая написал издатель. Последняя рукопись оказалась настолько удачной, что в книгу Поль наконец-то решили вложить деньги. Предстояла рекламная кампания — интервью, встречи с читателями, съёмки, и для этого Поль надлежало приехать в Москву уже в конце месяца. Проект обещали уместить дней в десять, но её присутствие было необходимо. Таким образом планы определились безо всякого участия со стороны Поль: собрать вещи в чемоданы, оставить на хранение той же Машеньке, если найдёт место, или Ави, и уехать в Москву. Отработать, а потом вернуться и начать поиски квартиры… Если, конечно, стоит возвращаться. Это был отличный повод, чтобы пересмотреть свои желания — точно ли она хочет оставаться немой иностранкой, пусть и в лучшем городе на земле, или пришла пора окунуться в московскую жизнь? Поль пока не стала об этом думать, взяла билет, заказала отель на первое время и подсчитала дни — для Гая оставалось совсем мало времени.

Они виделись дважды в неделю, в среду и пятницу, вместе встречали шабат — чаще всего в городе, гуляя по затихающим улицам. Поль знала, что на Идельсон живёт парень, который выходит на балкон с гитарой и негромко поёт на английском в тот час, когда в домах зажигают субботние свечи. Она знала, что в доме-пагоде на Монтефиори на закате включат подсветку, и забавное эклектичное здание станет таинственным и лёгким. В парке Сюзан Даляль, названным в честь мёртвой наркоманки, сильнее запахнет чубушник и цветущие грейпфруты. Поль показывала Гаю всё, что любила в этом городе, а он, в свою очередь, водил её в клубы «для своих», в студии художников и домашние кафешки, спрятанные во дворах — в те места, которые сама Поль не нашла бы и за десять лет жизни в Тель-Авиве. А потом они неизменно шли к нему, выключали свет и ложились в постель; Поль закрывала глаза и чувствовала, что уплывает, улетает, исчезает, растворяется в сумерках, теряет возраст и память, становясь ветром в его руках, тёплым, ласковым и неуловимым. Вот только ночевать никогда не оставалась, то ли не хотела пугать его своим утренним видом, то ли стеснялась, что захрапит.