Марта Кетро – Рассеянная жизнь (страница 29)

А самая главная фишка номера — голубой потолок, расписанный белыми облаками и ангелами, в центре которого зачем-то прорезали маленькое окно. Поль потратила некоторое время, пытаясь сообразить, чем в конструкции дома вызваны эти архитектурные извращения, не говоря о дизайне, но так и не придумала. И только ночью, когда улеглась на чудовищное ложе, поняла, что находится внутри «секретика». В детстве девчонки делали ямки, выстилали их журнальными страницами с картинками и складывали туда что-нибудь ценное — осколки зеркальца, красивые камешки, хрустальную пробку от графина. Сверху ямку закрывали большим куском стекла, который ещё пойди найди, и засыпали землёй, но так, чтобы оставалось окошко, сквозь которое можно заглянуть внутрь. И когда солнце удачно высвечивало «секретик», он сиял.

С утра ей предстояла встреча с самыми близкими людьми, которые остались у неё в этом городе — с парикмахером и косметологом. Один должен был восстановить её кудри, другой лицо. В Израиле не было спроса на завивку, и за полтора года волосы Поль выпрямились, вернув ей ощущения юности, отнюдь не радостные — вечную борьбу с тонкими прядями, которые не желали укладываться и мгновенно пачкались, так что голову впору мыть дважды в день. Поль забыла об этой каторге с тех пор, как в Москве появилась дорогущая завивка, не портящая волосы, и теперь при случайном взгляде в зеркало её настигал флэшбэк. Только сейчас под гладкой чёлкой было взрослое лицо, и Поль пугалась, будто засыпала девочкой, а проснулась женщиной, и жизнь вся куда-то делась, утекла сквозь пальцы, ничего не исправила, а юность забрала. Хотя нет же, у неё есть Гай, но всё равно она чувствовала, что не нажила ни мудрости, ни опыта, и всякое понимание даётся ей только наощупь. Ступать по тёплому песку, чувствовать, как ветер гладит щёки, осторожно трогать лицо спящего юноши — это она понимала. Понимала запах Мияке, огни, проскакивающие за оком машины, музыку попсовую из колонок, море, шуршащее, как бесконечное дерево дождя — а жизнь нет, не понимала, не знала, и не хотела знать.

А потом московская жизнь понеслась с обычной своей скоростью — галопом, день за днём Поль ходила на встречи, эфиры, выступала в книжных магазинах перед нежными девочками, которых оказалось неожиданно много, и отвечала на их вопросы, стараясь не врать. Они спрашивали о любви, дружбе и о том, что делать, когда тебя никто не понимает, а Поль терялась, потому что не имела готовых решений, и сама, кажется, за всю жизнь ни разу не справилась с дружбой и любовью как следует. Кого и чему она могла научить, если друзья для неё всегда отходили на второй план, когда появлялся мужчина — Поль поднимала на него взгляд и переставала видеть всех остальных. Это как в фотошопе, когда инструментом «блюр» стирают замусоренный фон — мир вокруг единственной фигуры размывается и становится несущественен. Прежняя жизнь осыпалась на глазах, и люди, отработав, уходили в кулисы, а какой-нибудь чувак закрывал солнце и оставался единственным светом — на эту ночь, на месяц, а когда и дольше.

По её меркам выходило, что любовь, которая не разнесла в клочки твою прежнюю жизнь, не любовь вовсе, а так, перепихнуться. Но разве же это правильно? Не оттого ведь, что страсть её настолько сильна, просто нормальные отношения у неё не получались, а выдавать своё увечье за эталон — грех.

«Понимание» же Поль и вовсе считала переоценённым, хотела даже рассказать им про Гая и секс без слов, но вовремя опомнилась, подростки всё-таки, невинные души. Да и тем, кто постарше, она бы не рискнула ничего говорить, безнравственность нынче не в тренде. Ровесники Поль ещё играли по старым правилам — те, кому выпало советское детство и постперестроечная юность, легче относятся к порокам. У её поколения был откат после лживых восьмидесятых, тоскливых и лицемерных, когда все врали всем насчёт морали и нравственности, и в дальнейшем всякое непотребство воспринималось как свобода. Тогдашние юнцы бравировали грехом и продолжают по сию пору отчётливо гордиться аморальностью. А у нынешнего молодняка, напротив, откат после разнузданных девяностых и родителей-трикстеров, они устали от грязи, желают нормы — полюбить друг друга, жениться, родить и окрестить детей, жертвовать на благотворительность, защищать слабых, вести честный бизнес (кстати, что это?). Они не понимают, с чего бы цинизм — это круто, им реально кажется, что хорошо быть хорошим, говорить правильные вещи и делать добро. Зато из хрупких девочек девяностых выросли славные кругленькие домохозяйки с латентной криминальностью в крови, какую ни возьми, такая дерзкая и пожившая под своим халатиком в цветах. Но Поль надеялась, что они не последние розы порока на земле, ещё несколько лет всеобщей цензуры, и нынешние румяные подосиновики тоже пресытятся благопристойностью и расцветут в мухоморы. Она не желала им стать негодяями, но капелька чёрного юмора и нонконформизма ещё никому не вредила.

Терпеливо пережила фотосессию — при нынешних возможностях фотошопа, достаточно только присутствовать в кадре, а дальше уже обработка превратит растерянную неловкую женщину в кудрявую принцессу, пусть и немолодую, но милую. По вечерам писала ответы для интервью, разбиралась с почтой, а потом шла в ближайшее кафе и вместо того, чтобы романтично потягивать белое вино с ломтиком сыра, сжирала огромный чёрный бургер или цыплёнка-корнишона — жадно, как лисица. Точно как раньше, когда приезжала в Тель-Авив и питалась вредной едой, потому что «в путешествиях не толстеют».

Во время одного из таких варварских ужинов ей позвонили, на экране высветился незнакомый номер, но Поль уже привыкла, это могли быть пиарщики, которые в издательстве менялись так часто, что не имело смысла записывать их телефоны. Быстро проглотила кусок мяса и сказала: «Даааа» сытым голосом. На том конце был какой-то мужчина, который после паузы произнёс её имя, сообщил, что это он, и замолчал. Поль доброжелательно подбодрила: да, я слушаю. «Типа не узнала», — хмыкнул он, и тут она, конечно, сообразила.

Нико наблюдал за её фейсбуком с фэйкового аккаунта, поэтому знал о приезде в Москву, а чтобы она не сбросила звонок с его номера, не поленился вытащить симку из планшета. Но Поль, наверное, ответила бы в любом случае, потому что, оказывается, совершенно забыла, почему злилась на него, и даже обрадовалась. Нет, суть конфликта она помнила, но теперь казалось, что гнев её был не слишком адекватен его проступку. Ну расстались, ну нашёл кого-то — жизнь продолжилась. Так что она легко согласилась повидаться. Скажем, в понедельник, вечером. К тому моменту рекламная горячка должна закончиться.

Правда, чуть позже Поль обнаружила, что не так уж безразлична к будущей встрече — в следующие дни она перестала обжираться на ночь и ещё разок навестила косметолога. Та, будучи по первой профессии неврологом, принимала Поль в разных удивительных местах — например, в раковом корпусе платной московской клиники, в которой у неё был кабинет физиотерапии. Необычайно тихое и спокойное место, а главное, процедуры там обходились Поль дешевле, чем в салоне красоты, где расчёт шёл через кассу. Она лежала, чувствуя, как лицо покрывают холодным гелем, массируют микротоками, подкалывают тут и там; слушала, как переговариваются между собой медсестрички, то и дело забегающие в кабинет: «Мужчина из восьмой? А увезли, захлебнулся ночью. Бельё смени». Косметолог успокоительно пояснила:

— Не обращайте внимания, отёк лёгких так по-простому называют.

И Поль не обращала, смерть не имела к ней никакого отношения, и не могла иметь. Смерть — это для других, а она пока слишком живая, чтобы беспокоиться. Её поражала граница, возникающая вокруг тех, кто внезапно заболевает. Только что болтали с подругой о чём попало, и вдруг она тихо говорит: «У меня нашли…», и ты уже не можешь трепаться о мужчинах, платьях и сплетнях. Кажется, теперь нужно только вполголоса справляться о здоровье и аккуратно помогать, ставить цветы на столик возле кровати и сбегать через час. Может она, подруга, не хочет «о душе», ей бы ещё всего этого смешного, разноцветного и мелкого, но что-то отделило её от живых и мешает приблизиться. Похоже, это страх — хочется верить, что там, возле смерти, не такие люди, как мы. С нами-то — обычными, без невидимых смертных печатей, — этого не произойдёт. С нами и с теми, кто любим.

Поль вспомнила Гая — он не то что живой, он — жизнь, как она может прекратиться и не быть? Разве только в старости, когда исчезнут желания, останутся одни потребности, а цели сведутся к необходимости дойти от кровати до туалета и не упасть. Интересно, в какой момент она, Поль, со всеми своими тревогами и амбициями свернёт на путь к дементной старушке, и успеет ли она осознать этот момент. Или правильнее спросить, успела ли?

Да ну, блин, надо было, в самом деле, ехать в салон.

…Встречала Нико на Курском вокзале, за турникетами — сама предложила неизвестно зачем, а теперь стояла, как дура, а мимо сновали люди с сумками, то и дело её задевая. И только потом поняла, что скучает. Незачем стало ездить в Подмосковье, маминой квартирой успешно распоряжается агентство, а ей, оказывается, не хватало горького железнодорожного воздуха и металлического женского голоса: «Электропоезд “Москва — Петушки” отправляется из десятого тупика». А ещё сообразила, что высматривает не долговязую фигуру Нико, а девчонку в юбке-ламбаде и белых туфельках на шестисантиметровых каблуках. Но та всё не шла, и когда появился Нико и повёл её к Атриуму, Поль некоторое время оборачивалась на стеклянные двери. Нет, не приехала.