Марта Кетро – Рассеянная жизнь (страница 26)
Постепенно Поль осознала, что ей нравится с ним всё — гулять, молчать, разговаривать в режиме обмена монологами, трахаться и даже расставаться на площади Бялик: поцеловаться возле пруда, под присмотром жёлтой рыбы с пятном на боку, и разойтись в разные стороны. Это было именно то сочетание лёгкости, свободы и неодиночества, о котором она мечтала, но никогда не встречала.
В постели казалось, что Гай читает мысли, потому что стоило только подумать, как он делал с нею именно то, что она хотела, и при этом никогда бы не посмела попросить вслух. Она любила его неутомимое тело, с длинными мышцами, смуглое и упоительно волосатое. Её совершенно не интересовала гладкокожая юность, зато в густой тёмной шерсти было животное очарование — кладёшь руку ему на грудь, а волосы пружинят и щекочут. Идеальная игрушка для взрослой девочки!
Так она говорила себе, намеренно снижая пафос и лирику. Потому что на самом деле Поль привязалась и очень увлеклась. Но взрослой русской женщине увлечься молодым израильским самцом лишь чуть приличней, чем влюбиться в турецкого аниматора.
В четверг квартирная хозяйка пришла за коммунальными платежами и попыталась что-то объяснить Поль, но та не поняла. Пришлось позвонить Ави и передать трубку. Новость оказалось ожидаемой: городские власти наконец-то определились со сроками сноса её пристройки, и теперь Поль должна в течение двух месяцев подыскать себе новое жильё.
Ещё недавно она бы обрадовалась, не хотелось провести очередное лето в квартире со старым задыхающимся кондиционером, самое время найти что-нибудь новенькое. Но теперь, когда у неё был Гай, Поль не возражала бы некоторое время ничего не менять. «Остановись, мгновенье», вертелось в голове. Она суеверно думала, что тронь сейчас что-нибудь, сдвинь хоть один кирпичик, и хрупкое счастье рассыплется. Работает — не лезь, учат нас программисты.
Даже соседи, от которых она старалась держаться подальше, перестали быть неинтересными чужаками. Певица, к счастью, занималась теперь любовью чаще, чем вокалом — ученик задержался при ней в новом качестве, а она то ли простудилась, то ли перетрудила связки и немного охрипла. Поль сначала злорадствовала, но потом купила на рынке баночку тёмного эвкалиптового мёда и оставила на её пороге. С утра слышала за окном бурное обсуждение, певица долго сомневалась, не отравлено ли, но Дани, как опытный психонавт, предложил рискнуть, попробовал подарок на вкус и признал безопасным. А самое поразительное, что через три дня Поль заметила, как он ставит возле соседской двери новую банку, кажется, с акациевым мёдом.
Джулиен впервые выругался, и Поль чуть не померла от умиления. Она ещё помнила, как его вывозили в прогулочной колясочке, и его первые «има» и «дадди» на смеси иврита и английского. И вдруг он закричал: «Факин шит!», папа изумлённо переспросил: «Что ты сказал, Джулиен?», и он спокойно и чётко повторил: «Факин шит».
Тиква всё ещё ходила тихая, расцветать не спешила, и Поль решила, что затея с кукольником не удалась. Но однажды увидела, как на веранде трое пьют чай, и кукла деликатно стряхивает крошки пирога с колен гостьи. Забавно, что едва мир вокруг стал налаживаться, для Поль наступило время уходить. Возникающие связи густели, как заросли, переплетались и обретали гармонию, а Поль предстояло выбрать, присоединиться или уйти. Поскольку приживаться она не желала, пришлось собирать вещи.
Она не слишком обросла барахлом и прикинула, что двух чемоданов для переезда достаточно. Неспешно начала искать новый дом, а великодушный Ави взялся побыть переводчиком. Этой квартирой он в своё время тоже занимался, принял на себя бремя переговоров с хозяйкой, да так и нёс его до сих пор.
Гала, дама немолодая и суетливая, была тревожна, и потому могла позвонить ему в восемь утра, чтобы выяснить, не выбросила ли жиличка «вещи её покойной матери». Драгоценное наследство занимало отдельный шкаф, к которому Поль не прикасалась, но Гала всё равно навещала его раз в два месяца, в те дни, когда приходила забирать деньги за электричество и воду. А однажды Поль проснулась оттого, что в окно кто-то царапается. Подняла голову и увидела, что сквозь жалюзи в комнату заглядывает взволнованное йеменское лицо. Нет, это была не хозяйка, а её сестра, пожелавшая выяснить, что стало с портретом их покойной матери, висевшим над кроватью в прежние времена. У Галы она спросить не могла, поссорились лет десять назад, а Поль никакого портрета не застала, при ней комнату украшал пейзаж в оранжевых тонах. Начало казаться, что «покойная мать», это какой-то пароль, которого она не понимает. Вздохнуть бы облегчённо, расставаясь с беспокойной семейкой и прочими жильцами, но Поль в кои-то веки пожалела, что не удосужилась ни с кем подружиться. Узнать бы, кто нарисовал тот портрет, кем работает отец Джулиена, что кричит из окна Ривка и на чём сидел Дани, пока не завязал? Вот зачем бы ей, а?
К тому же Поль не понимала, где искать квартиру. Старый центр дорог, следовало углубляться на юг, но Поль слишком любила воздушный меренговый Тель-Авив, тянущийся от моря до Ротшильда — там, где есть колонны, белый камень, нежнейшая эклектика, наивно слепленная из классики, ар-деко, мавританского стиля и скреплённая Ближним Востоком. Человеку-выдумке здесь спокойно, собственная призрачность не так бросается в глаза на фоне сновидческой архитектуры. Во Флорентине многовато жизни и её следов — мусор, граффити, толпы, шум, шабат соблюдают кое-как, а Поль была важна эта еженедельная пауза. И от набережной дальше, хотя это, скорее, плюс. Для обитателя средней полосы жизнь возле моря необычайно притягательна, в ней и романтика, и статус. «До берега метров триста», — упоминаешь небрежно, и тут же становится неважно, беден твой дом или богат, велик или мал. Глаза собеседника подёргиваются дымкой, и он погружается в мечты об алых закатах и золотых рассветах, о штормах и шорохе прибоя, о бодрых утренних купаниях и пробежке и о любви на ночном пляже. Знаем, проходили.
О чём не догадывается мечтатель, так это о вездесущей плесени, которая поражает всё: пищу, одежду, любую вещь, пролежавшую на одном месте несколько недель. Об испорченных сумках и туфлях, о стирке, не сохнущей в доме, несмотря на жару, о солонках, в которые подсыпают рис — иначе соль слёживается и каменеет. И о деньгах, которые приходится проглаживать утюгом, отнюдь не ради магических ритуалов, а чтобы извести всё ту же плесень. И это не говоря о ветрах, сдувающих с балконов шезлонги и цветы. О призрачной угрозе цунами лучше не упоминать — это, пожалуй, взбодрит приунывшего романтика — на берегу недавно расставили предупреждения о том, что в случае чего нужно немедленно удалиться от воды на пятьсот метров. Сама идея жизни в виде гигантской волны, которая всё к чертям смоет, безусловно, соблазнительна, но плесень-то, плесень!
Поль так и не смогла уснуть, пытаясь что-нибудь решить, и перед рассветом не выдержала, выбралась из дома и спустилась к морю. На её глазах ночь начала стираться, будто копоть со стекла, с каждой минутой воздух светлел, темнота распадалась на серый и розовый, а потом сменилась голубым. В пять утра в камнях оказалось много людей, которые плескались в прибое, смеялись, перекрикивались и не беспокоились ни о чём. Разве что грустен был арабский юноша, склеивший русскую блондинку за сорок, которая оказалась слишком пьяной — глядел на неё, как голодный на подпорченную котлету, и прикидывал, можно ли где отъесть, чтобы не стошнило. Уединением и тишиной не пахло — двое суданцев прострекотали мимо, религиозная парочка чинно проплыла, прошли вопящие девушки неопределённо гопнической национальности. Ветер принёс обрывок песни из круглосуточной кафешки — неожиданно густое рычание под рэгги. Поль так удивилась, что вытащила телефон и открыла «Шазам», надеясь и распознать группу. Песню он и правда узнал, но оказалось, что в колонках играет Боб Марли, а гроулом орёт какая-то английская пьянь. Люди очень стараются делать музыку, и у многих получается, но город всё равно миксует лучше.
И Поль подумала, что, наверное, сможет жить и во Флорике, если будет смотреть поверх голов, поверх стен, покрытых граффити, поверх голосов — туда, где небо меняет цвет, где нет ничего постоянного и плотного, где всё временно, а значит, навсегда.
Она могла переехать в конце июня или на месяц раньше, Гала была готова вернуть ей последний чек. Но пока Поль сама не знала, чего хочет, поскорей найти новое место или потянуть время, наслаждаясь мгновением тишины — будто кружевная паутинка повисла между стеблей травы, и прямо сейчас она безупречна, но вот-вот подует ветер.
Поль уже смирилась с тем, что не запоминает людей, а только разговоры и впечатления, но иногда ловила себя на том, что путает виденное с услышанным и прочитанным, и всё вместе — со снами. Иногда слушала кого-нибудь и так хорошо представляла картинку, что потом попробуй разбери, чьими глазами на это смотрела. Или обыкновенный бытовой разговор снился настолько убедительно, что через пару дней его невозможно было отличить от реальности. Изредка удавалось установить подлинность по косвенным признакам: например, когда Машенька за столиком кафе смешно рассказывала о новеньком любовнике, они заказывали кофе с кардамоном, фиолетовое солнце быстро скатывалось за горизонт и закат отражался в начищенном медном кальяне; Поль цеплялась взглядом за этот отблеск, а их стол всё время покачивался, соскальзывая с неровностей золотистой драконьей спины, на которой располагалось всё заведение и весь Яффо.