Марта Кетро – Рассеянная жизнь (страница 13)

Съеденное вне дома менее опасно для фигуры; фруктов можно сколько хочешь (даже пару кило манго за раз); в путешествиях не толстеешь; если весь день не есть, а потом слопать ОЧЕНЬ МНОГО шоколада, то нестрашно.

И потому Поль с утра не ела ничего, почти ничего, кроме крошечного несущественного завтрака, а к вечеру выдвинулась в сторону Сароны.

Шла неспешно и добралась только в десятом часу. Строго говоря, это обычный фуд-корт, рядом стойка «Бенедикт», знаменитого кафе для завтраков, в котором официанты в любое время суток говорили посетителям: «Доброе утро». Но Поль хотела горячего шоколада, густого, тёмного и пряного. К нему попросила чёрного перца, поймала удивлённый взгляд парня с соседнего столика и слегка передвинула стул — терпеть не могла, когда кто-то вмешивается в интимные процессы. А что может быть интимнее, чем женщина наедине с десертом?

Принесли карамельный торт, который Поль заказала от жадности, а теперь уже не очень-то и хотела, но не съесть не могла. Она медленно ковыряла ложечкой бисквит и смотрела в телефон. И тут из-за плеча раздалось: «Ого, ты делаешь покемонов!» — на иврите, конечно. Поль обернулась с вымученной улыбкой и вдруг узнала этого настырного типа, причём узнала дважды. Если добавить парик, получится огонь чресел из пуримского бара, а пририсуй юношеские щёчки и, пожалуйста, перед нами нежный Жопа. «Деревня, как есть деревня», — сквозь зубы пробормотала Поль.

Парень тоже её вспомнил, обрадовался и заговорил быстро, а Поль произнесла свою неизменную фразу, кое-как составленную на иврите: «Мой иврит недостаточный для беседы». Но рассудок её слегка помутился от обилия шоколада, и она зачем-то добавила: «Рак бишвиль а-стуц» — «только перепихнуться».

Несмотря на ошибки, парень понял, потому что на секунду замолчал и расхохотался. Отсмеявшись, попытался говорить с ней на английском, потом задавал вопросы, которые учат в первый месяц на языковых курсах: как зовут, сколько времени живешь в стране, откуда ты? — но Поль упрямо мотала головой и назвала только имя.

— Не хочу, — сказала она по-русски. — Ты такой красивый, зачем эти жалкие попытки контакта?

— Может, и хорошо, что не понимаешь, — сказал он на иврите. — Не знаю, есть ли у тебя мозги, но ты милая. У меня была русская подружка, но лучше бы она не разговаривала на иврите. Меня зовут Гай.

Поль не поняла ни слова, кроме «милая» и «Гай», но их диалог продолжился, они пошли в сторону дома, она рассказывала, как ей нравится эта часть города, и что здесь во дворе есть маленькая кафешка, о которой не знает никто, кроме жителей дома. Он что-то ответил и купил два маккиато в бумажных стаканчиках. Сели на скамейку и замолчали так же легко, как и разговаривали. Много свободы в том, чтобы не пытаться понять друг друга и не стараться быть понятым. Как будто птица присела на плечо и щебечет, ты ей рад, и она тебе рада.

Дошли до площади Бялик и остановились.

— Здесь мы расстанемся, — сказала Поль.

— Хорошо, — ответил он. — Но я буду ждать тебя в среду там, где мы познакомились. Каждую среду, вечером. «Макс Бреннер», в половине десятого.

Странно, но она поняла.

Всю неделю Поль уговаривала себя, что ужасно вредно объедаться шоколадом так часто, а соблазнять в кондитерских подростков вообще грех, но вечером среды всё-таки кралась по Сароне, замирая на каждом шагу. Доплелась до фуд-корта к десяти и вздохнула почти с облегчением — его не было. Сразу сбегать глупо, она заказала чашку шоколада — только одну! — запустила покемонов и тут же увидела манок на покестопе. А потом подняла голову и всё-таки заметила Гая. Так начался их молчаливый роман.

Гая устраивало в этой безъязыкой женщине всё. Он устал от отношений так, как обычно устают от отношений юноши двадцати восьми лет — сердце его разбивалось несколько раз, он терял свою большую любовь, женщины уже проедали ему мозги до самого таламуса, и он не сомневался, что видит их насквозь и все испытал, то есть был очаровательно наивен. И потому даже не успел заметить, как ножка этой Поль наступила ему на сердце, как её небольшое неловкое тело, замирающее в его объятиях, стало необходимым.

Встречались в Сароне или у моря, возле странного дома на Трумпельдор. Гуляли, потом шли в его квартирку на Флорентине и сразу оказывались в постели, а позже отправлялись пить кофе на бульвар или в Яффо. Ночью провожал её на площадь Бялик, дальше она не позволяла. Там, у фонтана, он выбирал дату и время в календаре мобильника, а она кивала или тыкала пальцем в другой день. Он никогда не знал, придёт ли она в следующий раз, мог только надеяться, и она приходила. Для него в этих свиданиях было больше романтики, чем в долгих красивых разговорах, и больше близости, чем в обычном общении.

Поль была именно такой умной, сложной и таинственной, какой Гай себе придумал, и он, пожалуй, боялся узнать её на самом деле. Ведь он уже знал самое важное — как хищно вздёргивается у неё верхняя губа во время секса, как она произносит: «Гаааай» перед оргазмом, который случается быстрее всего, если перевернуть её на живот. Что кофе она пьёт без сахара, но сладкое любит до безумия. Ему нравилось, как она слушает его монологи и улыбается, когда он шутит, или ласково гладит по плечу, если он рассказывает про идиота тим-лида с работы. Её голос он тоже любил и пока она по своему обыкновению говорила что-нибудь грустное, обнимал и гладил по голове, по спине, по попе, и от этого она веселела. В армии он запомнил несколько русских ругательств, десяток слов осталось от эксит[2], а Поль говорила ему «ешо», «душенка» и «котик», и Гай искренне считал, что этого достаточно для любви.

Их встречи продолжались до конца весны, до той ночи, когда там, на площади Бялик, Поль открыла свой календарь. Он увидел отметку на английском «29 мая, перелёт Тель-Авив — Москва», то есть, уже завтра. Гай пытался узнать, надолго ли она улетает, как с ней связаться, но Поль не отвечала, прижималась к нему всё теснее, всем телом, прятала лицо у него на груди, и он впервые разозлился на её молчание. Если бы у него было чуть больше времени, попытался бы добиться ответа, удержать её, не отпустить без объяснений, хотя бы взять номер телефона — ну что за игры между взрослыми людьми? Но он так растерялся, что только повторял: «Каждую среду в половине десятого, в кафе», и в конце концов разомкнул объятия, а она отстранилась и исчезла.

2. <Фасолька>

Девственность рассталась с ней как-то легко, случайно, будто колечко, сложенное из конфетной фольги, слетело с пальца и упало под стол, и никому не придёт в голову его искать. Так даже лучше. Смешно только, что после первого раза она приподнялась на локтях и вежливо сказала: «Очень здорово, но давай больше так не делать пока?» И мужчина, пряча улыбку, согласился. Она оказалась в его постели только потому, что любила с ним разговаривать, и другого способа удержать его внимание не нашла.

Мужчинам нравится думать, что белокожие девочки с прозрачным взглядом и каштановыми волосами искушены уже в четырнадцать, и ничего не убавится и не прибавится в русалочьих глазах, если позволить себе немного вольностей. И ещё немного. И ещё. И вот уже приходится срочно сваливать, а девчонка забивается в угол, чтобы провести в нём несколько часов или дней и выбраться оттуда повзрослевшей.

Ничего страшного, речь ведь не о насилии. Но уж очень обидно, когда сложный и умный человек, интересующийся тобой так искренне, что успеваешь почувствовать себя равной, тоже сложной и умной, вдруг становится напористым и злым: «Ладно, хватит играть и мозги компостировать, иди-ка сюда». Постепенно очарованность дружбой со старшими проходит, и девочка окончательно понимает — увидеть тебя мужчины согласны только для того, чтобы горячими руками пошарить под колючим свитером и попытаться расстегнуть джинсы, которые велики настолько, что сами сваливаются с худых бёдер. Это даже не унизительно, просто такой факт, который пришлось узнать и нужно теперь учитывать: тело притягательнее, чем ты сама, за него дают больше внимания, чем за все непростые мысли и разговоры, а если повезёт, то и любви могут отсыпать.

Никакого секса тогда не хотелось, но ей всегда нравились мальчишки, сперва ровесники, потом взрослые, старшие на полжизни, на какие-нибудь немыслимые восемь или десять лет, а с годами, наоборот, младшие на эти совершенно незаметные восемь или десять. Но то позже, в другой жизни, в которой изменится всё, кроме искрящегося шампанского любопытства, возникающего всякий раз, когда она думала о них. Мама осуждала девчонок, помешанных на парнях, называла их «мужичницами» и говорила, что все таких презирают. Но в её влечении не было ничего дурного, даже телесного по большому счёту в нём не чувствовалось, одна радость и предвкушение.

В пять лет она светилась от восторга, когда до мультфильмов оставалось десять минут, это означало, что впереди что-то новое и чудесное. Часто всё заканчивалось пшиком, по телевизору показывали нравоучительный мультик про белочек и заек, озвученных приторными голосами кривляющихся женщин. Но иногда, иногда ведь и правда случалось новое, смешное и волнующее, и ожидание наполняло её счастьем. Так вот, с мальчишками было то же самое.