Марсик – Евгений Владимирович (страница 3)

Пока в беседах с силами небес

Закалена, свет не прольёт она

На твердь земную, не воздвигнет храм

Ума. Несокрушимого грехом

Не сразу, но бессмертье обретёт.

Парень с тёмными кудрями подскочил с кровати, переводя дыхание. Он вновь задремал с книгой в руках. «Давно мне не снились такие сны, сделалось ли мне душно, что же присниться такое могло,» – рассуждал дворянин. Он поднялся с кровати и распахнул ставни, упираясь руками в подоконник, и грудь наполнилась таким сладким запахом. Взгляд серых глаз остановился на мужчине с лопатой в руках, тот заметил пристальный взгляд и помахал своей огромной лапищей. Придворный садовник – вечно хмурый старик со шрамами на предплечьях. Мальчишки, что иногда прибегают по воскресеньям, наблюдая за ним, трясутся от страха. А мужчина лишь цыкает на это и вновь утопает в цветах с большим ножницами в руках, что вечно висят у него на левом бедре. Растирая шею, взгляд его упал на сад за окном – нарциссы цвели. «Совсем скоро и сирень следом пойдёт».

– Нужно будет обсудить с матушкой летний отпуск, может съездим в Англию?

Евгений вновь сделал глубокий вдох и развернулся на своих двоих, пройдя к шкафу. Стоило только распахнуть дубовые дверцы, как огромное количество нарядов будто выскочили из него. Шкаф уже не вмещал такое количество туалетов и напряжённо кряхтел, но всё так же горделиво возвышался. На деревянных вешалках висела полая рубаха со штанами на “ракушке”. Также сложенная чуть правее, на полке, жилетка, отсвечивала лёгкими серебряными узорами, что вышивались под дворянскую эмблему семьи Гравиных. Уже через несколько минут шатен заправлял белоснежно выглаженную рубашку в тёмные штаны и зашнуровывал жилетку на талии. Кивнул самому себе, словно оценивая себя во внутреннем зеркале.

– Думаю, лучше предложить ей Испанию. Но согласиться ли отец?

Выйдя из комнаты и спустившись по короткой лестнице на первый этаж, брюнет зашагал с новым настроением. Зайдя в большую комнату с салатовыми стенами и картинами с пейзажами лесов тайги и одиноким портретом человека с усами в углу, мужчина зачесал волосы, тихо пробубнив под нос.

– Нужно было воском уложить.

Слева стоял роскошный диван с креслами, обшитые красным бархатом подушки в росписи греческих Богинь, на кофейном столике стоял сервиз на серебряном подносе, заварочный чайник приоткрыли, и сладкий аромат инжира разошёлся по всей комнате, цветы, что стояли по углам комнаты как будто запорхали. Камеристка только-только разлила чай по двум фарфоровым чашкам и жестом показала присесть гостю.

– Благодарю, Настасья.

Девушка нежно улыбнулась и через пару мгновений ускакала на своих тоненьких ножках в комнату служанок. Фортепиано находилось прямо напротив диванной зоны, представляя собою партер- словно в театре, не хватает шёпота по бокам и вкусных женских духов. Ах, вот и они. В комнату вошла прекрасная дама лет сорока, запах лотоса разошёлся по помещению, комната словно запела, при виде хозяйки. Мужчина, сидевший за фортепиано, поморщился и что-то пробубнил, делая вид, что ему интересны ноты на белоснежных листах.

Княжна села в кресло справа от сына, беря в руки блюдце с чашкой и сразу отпивая немного, смакуя и пробуя спелую ягоду.

– Не дурно, сыграй же нам, Володя.

Мужчина тут же выпрямился стрункой и, гордо задрав свой острый подбородок, с силой ударил по клавишам. Его тяжёлые пальцы вытаптывали клавиши с такой грубостью, как будто он душил курицу голыми руками в голодном угаре, издавая какую-то особенную мелодию, что била парню по ушам, проникая в сам мозг. Евгений никогда не понимал, как матери можем нравиться этот “талант”. На её месте он бы уже давно высказал отцу о его величайших успехах и не подпускал к музыкальному инструменту, но парень лишь сжал руки в кулак и положил их на колени, глубоко вдыхая, пытаясь отвлечься от театрального оркестра. Играя Прелюдия номер 1 до мажор Баха, Владимир Михайлович точно путал ноты, выбивая клавиши и путая ближайшие ноты, выворачивая произведение наизнанку.

Княжна лишь с улыбкой нежно хлопала в ладоши, её белоснежные перчатки идеально сочетались с жемчугом на шее и в волосах, что были заплетены в тёмную шишку, пару локонов красиво выбивались и плавно свисали к розовеющей груди.

– Прекрасно, Володя! Просто поразительно, может стоить собрать Соколовских вечером, в пятницу и ты им сыграешь? Ох, а я зачитаю им стихи и спою арию Pieta, Signore!

Мужчина тяжело поднялся и прохрипел что-то под нос.

– Не надо никого звать. Снова своих уток французских приведёшь. Нечего им у нас делать. Лучше Варёнкиных пригласить, они-то действительно оценят мой талант по достоинству!

– Конечно, Володя, именно их и позовём. В пятницу же, часам к девяти?

– Да, не позднее только, нечего им засиживаться у нас.

Елизавета быстро замахала головою и с восхищёнными глазами наблюдала, как дворянин подошёл к столу, взял чашку без блюдца за верхушку и выпил залпом, развернулся и широкими шагами вышел из гостиной.

Елизавета Петровна хлопнула своими карими глазками и вновь сделала маленький глоточек пряного чая и, нежно улыбаясь сыну, заговорила:

– Как спалось, милый?

– У меня всё хорошо, а у отца? – Княжна лишь тяжело вздохнула, отвечая на вопрос безмолвием.

Владимир Михайлович – человек неприятной наружности, лет сорока, не меньше. Тёмные волосы, чуть завиваясь к затылку, всё время лезли в глаза, из-за чего брови всегда были страшно напряжены. Одевали его всегда по моде, торгуя тканями, он имел знания о новой моде. Его вечно жирные усы каждый раз подпрыгивали от радости, когда утром к нему заходил таких же лет мужчина и садился на одно колено. Не сказал бы я, что Владимир Михайлович страдал от переизбытка ума. Бывало соберут вечерний бал в поместье, так и слушают все гости шутки про турков и поляков. Единственное, что держало мужчину от позора под бутылкой шампанского – это жена. Елизавета Петровна стучала своим маленьким каблучком по носку супруга, чтобы напомнить о людях, которые уже не слушали его и, попивая вино, говорили о французской моде. Владимир Михайлович мог по пьяни сказать что-то колкое в сторону жены, но Елизавета всегда с нежной улыбкой тихо проговаривала одну и туже фразу: “Володя, ты пьян, закуси немного». У всех это вызывало смех, а Элида, что сидела всегда на крою стола и делала вид, что общается с подружкой, в это же время никогда не пропускала мимо ушей любой слог Княжны, лишь закатила глаза и шипя произнесла:

– Dieu, милая, как можно так с женой разговаривать?

А после, приезжая домой, укладывала детей спать, просто закрывав дверь в их комнату, а потом шла убирать мятую и грязную рубашку, что валялась на полу каждый четверг и субботу.

Что же ещё можно сказать о Владимире Михайловиче? Любил он водочку пригубить перед сном, не закусывая. Любил выйти на балкон с утра и разговаривать сам с собой о птицах, которых никогда не было рядом, и о погоде, которая вечно, по его мнению, была отвратной. Ложась спать, он всегда перетягивал на себя одеяло, а стоило Елизавете что-либо сказать, так он поднимал свою худую руку и хриплым голом бубнил:

– Не нравится, поди отсюда тогда.

Прознав про это, Евгений устроил взбучку отцу и пригрозил, коль так с матерью имеешь право разговаривать, то сам пойдёшь отсюда. После этого случая хозяин дома распорядился в следующий же вторник поставить у себя в кабинете односпальную кровать. С тех пор Елизавета Петровна стала ещё чуть здоровее, а спальня стала теплее и светлее. Птицы стали часто появляться у окна.

– Минутами счастья,

Верьте, не раз

Живёт, наслаждаясь,

Каждый из нас.

Но счастья того мы

Не осознаём -

И нам дорога лишь

Память о нём.

Елизавета Петровна покраснела, с возмущением стукнула дном чашечки об блюдце и выпрямилась, смотря на улыбающееся лицо сына.

– Женя! Что же ты говоришь! Лучше бы о любви зачитал…

– Прости, матушка.

Тихо посмеялся парень, прикрываясь тыльной стороною ладони. Посмотрев в окно, Евгений насладился видом прекрасного сада и вяло развалился на диване, думая о том, как сегодня будет играть в карты с Павликом.

3 глава. Шанежки любят даже духи

Марья Васильевна обтёрла мучные руки об затёртый фартук и тяжело вздохнула, крикнув младшей дочери:

– Манка! Принеси мне перец турецкий из кладовки!

Она шлёпнула тесто своей огромной рукой и подошла к печи. Вновь обтирая руки, наклонилась и топнула каблуком. “Минут семь, не больше”.

Марья Васильевна, кухарка лет тридцати пяти. Рыжие волосы, на ощупь как сено, были туго стянуты в косу, лежавшую на плече. Подтянутая фигурка-матрёшка в цветном сарафане, крутилась по избе как юла. Двое детей, муж и младший брат. Все жили в одной избе, что стояла по одаль от дворянского поместья. Рутина бабская легла на её плечи, дочерей она не заставляла помогать – жалела вечно. Манка и Варка иногда помогали матери с шитьём и пряжей, остальное время гуляли с соседскими крестьянскими ребятами. Марья Васильевна же при дворянах била себя в грудь, какая она строгая и уважаемая детьми мать. Муж у Марьи, Петрович, хороший мужик. Взрослый мужчина, намного старше жены своей, лет пятидесяти пяти, но любит супругу и детей по-божески. Сына не просит, работы мужской немного у придворных, да и возраст уже не тот. Сил хватает только Петьку вечно лупить – шурина. Лежит вечно на печи, да ест кашу с маслом за бесплатно. Только и умеет сказки лепетать Варке о том, какой он был раньше, завораживая молодую девчушку. Сам же ходил к соседским мужикам, а обратно приползал. Иногда Петровичу приходилось затаскивать его в дом, не доползал.