Марсик – Евгений Владимирович (страница 2)

Сил плакать уже не было, или просто слёз уже не было. Который этот малыш был по счёту? Пятый или шестой? Да и какая разница.

Девушка погладила свой ещё чуть большой живот и прикрыла глаза, вновь выдыхая дым.

Мать рождает будущее,

Ведь Богом так предрешено.

И болью мы расплачиваемся

За тех, кто предками себя зовут

И предки те, одно съестное взяли

И поплатились в тот же миг.

А мы и тут живём и будем жить,

Покуда Бог таки решил.

Так вот, нам – дамам

Родить ребёнка даром дан,

И мы желать должны лишь этого,

Но может быть ли так,

Что дар не всем дают?

Иначе для чего живём мы после?

Рожать на свет детей нам вечно?

И жизни не ведать?

А коль и так, то дар мне видеть бренно

И пусть я поплачусь

Зато любви людской наполнена я буду

И жизни повидать смогу

И коли Бог таки накажет, чрез сына

своего

Так я приму и в тот же миг

Свободу обрету.

Схватившись за голову, Княжна взвыла. Что же делать… Что же делать… Внутри молодой девушки бушевал ураган. Хотелось свободы и дышать полной грудью, но больше она так и не сможет.

Иван Фёдорович проходил мимо зимних роз, обращая внимание на их багровые лепестки. Развернулся вполоборота, взгляд упал на сирень, она росла прямо напротив величественных роз. Как будто восхищалась ею. Её жалкие, уже высохшие ветки тянулись к колючим стволам, пытаясь хоть немного коснуться уважаемых цветов. Но бордовая королева возвышалась над всеми цветами и оставалась недосягаемой.

Как же садовнику хотелось пересадить эту сирень немного ближе к прекрасным зимним цветкам. Но он лишь схватил нож левой рукой и с необычайной яростью набросился на сухие ветви и начал кромсать бедную сирень, как самого злейшего врага. Его красивое лицо исказилось злостью, зелёные глаза наполнились ядом. Спустя некоторое время, когда вокруг мокрая земля была раскидана комками вместе с ветвями растения, только тогда мужчина сел на колени и, тяжело дыша, поднял голову к небу. Луна… Так прекрасно укрывала своим величественным взором всё вокруг. Она была госпожой ночного неба, пока её сестра спала, она царствовала. Её мягкие края были так нежны, словно люлька для младенца. Луна была лишь доброй повелительницей, она оберегала сны всего живого. Помогала парам, что только и ждали ночи, чтобы встретиться, приласкать друг друга. Луна была тем, кто дарил успокоение, и Он видел в Ней лишь любовь и только прекрасное. Более ничего.

Иван Фёдорович уже хотел направиться в кабак и напиться, но его остановили ауканья и мычания. Упав к земле, мужчина посмотрел под сирень и увидел маленький кулёчек, что шевелился в лунном свете. Мужчина склонился под большие, сухие кусты, кряхтя и пробираясь к такой заветной цели.

Царапая руки, мужчина ухватился за комочек и резко, с медвежьей силой вытянул его и, перекатившись колесом, оказался спиной на земле. Младенец лежал у него на груди и ревел во весь голос, выворачиваясь, как змея, и пытаясь найти укрытие.

Иван Фёдорович поднялся на локтях, аккуратно придерживая ребёнка, и после садясь, подхватил малыша, заглядывая в опухшее лицо. Младенец перестал плакать и смотрел своими серыми большущими глазками на фигуру перед собою. Он был ещё совсем маленьким, действительно ли он видел, кто перед ним, но мальчишка лишь усмехнулся и помотал ногами.

Мужчина подскочил с места и поднял ребёнка над собою, крутясь и прикрикивая от счастья.

– Надежда! Ты же наша надежда!

С криками счастья, схватил простыню, намотал на младенца как смог, прижал как можно ближе к груди и побежал со всех ног к поместью. Улыбка с лица никак не сходила, и столько мыслей в голове было, что разобрать невозможно. Но Иван Фёдорович знал лишь одно уж точно – Елизавета Петровна будет счастлива. Это надежда, надежда – на счастье.

Она же в это время закончила курить, лишь без сил лежала в козетке.

Двери в спальню распахнулись с такою силой, что девушка подскочила и в страхе прижала руку к сердцу. Придя в себя, Иван Фёдорович усмирил своё возбуждение и уже более медленно и на дрожащих руках протянул ей кулёчек.

– Княжна… малыш… нашёл… в саду…

– Что?

Девушка обошла кресло и посмотрела на младенца, а серые глаза в ответ смотрели на неё. Нежно приняла его на руки и почувствовав, как в сердце что-то защемило и вновь её плечи задрожали. Мужчина обошёл Её со стороны и позволил себе подойти ближе, положить руку на хрупкое плечо.

– Я нашёл его под сиренью. Брошенного. Княжна, он ведь никому не нужен. А Вы… Вы…

Елизавета махнула рукою, приказывая замолчать.

– Ты прав. Мой мальчик… Такой красивый… Приказываю, вырви завтра же все гвоздики и посади на их месте сирень, всех видов. Моя надежда…

Девушка улыбнулась и мокрыми щеками прикоснулась к маленьким ладошкам, которые больно хватали и оттягивали её кожу. Будто в бреду она произносила «Боже, Боже, Боже». Птицы защебетали и взмыли в высь, украшая ночное небо.

– Как назовём?

Княжна нежно посмотрела на Ивана Фёдоровича и с такой же лаской ответила:

– Женечка…

2 глава. Дом

Маленькая свечка освещала белоснежное лицо. Шатеновые кудри спускались к щекам и щекотали розовый носик. Молодой мальчишка быстрыми, но тихими шагами пробирался по коридору. Его щёки горели, а слёзы стекали по щекам и смахивались порывом ветра. Выбежав прямо через главные двери, он помчался по лестнице вниз. Холодный зимний вихрь окутал мальчика с ног до головы. Босые пятки бежали по снегу, пропуская такую любимою, хоть и уснувшую сирень. Не успел он даже подобраться к огромным, к таким холодным и кричащим воротам, как парня схватили за шиворот и уронили на белоснежный снег. Маленькое тельце рухнуло в мягкое одеяло, свеча пролетела, падая в сугроб и затухая. Шатена перевернули на спину, и щёки загорелись ярко-алым, слёзы катились градом, ком стоял в горле. Мальчик хотел было закричать, как его рот зажала огромная лапища, приятно пахнущая цветами.

И вот его снова ведут по коридору, в уже такую знакомую комнату. Его ноги дрожат, а мужчина позади лишь тяжело и устало дышит. Двери распахиваются и прислуга заталкивает в покои мальчишку, щелчок замка за ним звучит, и запах сирени пропадает, и мысли о побеге оседает пылью в его голове.

На огромной кровати прямо перед ним сидела молодая девушка, лет двадцати пяти, с такой ангельской внешностью, что показаться могло, будто перед тобою сама дева Мария. Елизавета Петровна. Её нежная улыбка озаряла комнату ярче, чем канделябры на стенах, изящная тонкая рука подозвала к себе и через мгновение уже поглаживала тёмную макушку, прижимая к своей груди.

– Женя…

Не успела Княжна продолжить, как дворянин завыл и схватил фиолетовые ткани на плечах Матушки.

– Я не хочу, не хочу здесь жить! Матушка, пусти меня в деревню, хочу туда! – за окном послушался шорох крыльев ночной птицы.

– Ну что ты такое говоришь, что вновь произошло?

– Снова кошмары, каждую ночь. Я устал от слуг и отца, хочу в деревню, к мальчишкам, – детский плач отскакивал от стен комнаты и утопал в ласковом утешении девушки.

– Тише. Тише, Женечка. Иди ко мне.

Мальчишка залез на большую, такую мягкую кровать и лёг рядом, прижимаясь к нежному плечу.

Крики птиц стихли. Девушка наклонилась ниже и, проведя худощавой рукой по мягким волосам, начала читать:

И Небу непорочность столь мила,

Что, коль найдётся чистая душа,

То херувимов сотни служат ей

И гонят от неё порок и грех.

И шепчет ей во сне и наяву

О том, чего не слышит слух простой