Марсик – Евгений Владимирович (страница 1)
Марсик
Евгений Владимирович
1 глава. Ночь рождения
Знаете ли вы, что такое страх? Боязнь жалких тварей? Страх высоты или глубины бескрайнего моря, или даже глубины в речке, что у вашего дома? Страх согрешить перед Богом, а может боязнь разочаровать тех, кто родил вас на свет? Всё это конечно верно – спорить я не буду. Но вы не так подвластны страху, как главный герой этого произведения -Евгений Владимирович Гравин. На момент 1852 года имеет 20 лет при себе.
Выглядит всегда с иголочки, тёмные кудри всегда уложены воском, рубаха с серебряным сюртуком всегда идеально выглажены. Превосходный шлейф духов сопровождал его, где бы он не находился, запах грецкого ореха и опьяняющего кленового листа чувствовали все вокруг, а девушки лишь романтично хихикали, прикрываясь итальянскими веерами. Но грех было б не сказать, что шлейф мужчины был получше дамских зловоний. Те петушились каждый раз, говоря о новых духах, что папеньки им привозили, а сами источали такие запахи, что это было больше схоже на спиртягу, вываренную с цветами, не более. Было чувство, что папенек их обманывали, как детей, на базаре и продавали “наипрекраснейшие” ароматы, а сами торговцы смеялись за шторами над аристократами.
Идеально наполированные до предела туфли всегда стояли у входа в спальню под линеечку, а ботинки приказано было мыть после каждого выхода на улицу. Он не ругался на прислугу, если те забывали что-либо сделать – боялся показаться жестоким хозяином. Евгений лишь хмурился и с силой сжимал переносицу, а после произносил с хриплостью: “Сделайте уже хоть что-нибудь…”.
Он боялся. Боялся быть жестоким, боялся показаться недостаточно прекрасным в глазах общества, и этой чёртовой Элидой с кривым носом, и видимо, с кривой душой. Боялся опозорить отца, одеваясь в ткани прошлой моды, а мода в России в то время менялась ураганом. Италия, Франция, Англия, Швеция, Испания. Все эти этапы прошёл Евгений Владимирович. Его шкафы, как у самой влиятельной уважаемой дамы Европы, ломились от нарядов. Возможно его душа действительно желала всех этих туалетов, всех тех украшений. Брошей и духов, что хранились в шкафчике у большого зеркала. Возможно, это было клеймо от воспитания отца из светского общества. Ведь этот страх быть опозоренным из-за рубахи без рюшей казался ему действительно важным событием. Каждый из этих пунктов повлиял на формирование души Евгения Владимировича. Все мы – дети, с какой-то стороны поломанные и изрядно, истощённые родительским воспитанием. У каждого из нас есть скелеты в шкафу.
Пару лет назад дворянин заявился на вечерний бал в накидке из китайского шёлка. В то время Россия как раз стала принимать французские традиции за свои, а девушки стали произносить “s” с окончанием. Как будто их тянуло вытянуть язык под нёбо и закатить глаза на тех, кто говорил на традиционном языке Родины.
Придя на вечер, Евгений Владимирович сразу почувствовал себя не на своём месте. Все дамы смотрели на него с выпученными глазами и шушукались весь вечерний бал, краснея, прячась за веерами. “Voyons, граф Евгений удивил нас китайским шёлком… Разве это уже не вышло из моды? Вышло, вышло… Да что вы несёте – это же Женечка, он получше нас знает моду! Да-да, ты права, его отец торгует с иностранцами, он может быстрее нас прознать об новых “правилах”,” – шептали девушки, одна за другой, перебивая друг друга. Парень же стыдился кровожадных взглядов и пытался справиться со своим стыдом, прячась в пушистых кудрях.
Через неделю уже весь Петербург говорил о soie chinoise, и девушки хвастались своими накидками.
Евгений Владимирович испытывал стыд и страх почти за каждый момент в своей жизни. Говоря о скелетах в шкафах, у нашего дворянина был кое-какой секрет. Пока матушка учила его поэзии и игре на фортепиано, мальчик всегда интересовался: “Мама, а когда же будем изучать слои науки?”. Дама лишь тяжело вздыхала на это и отвечала, что для будущего ему важнее уметь красиво играть на музыкальных инструментах и красиво петь, никому не нужны ни твои знания, ни умения поддержать научные беседы в компании дам. Маленький Евгеша смотрел своими серыми глазками на мать и задумывался “Матушка выглядит грустной и ноты путает…”
Любил Евгений по ночам читать книги по астрономии, под одеялом, со свечой в руках. Он перелистывал страницы и его молодая голова наполнялась теми словами, которые он не видывал ни разу ни в одной книги по этике или поэзии. Эти красивые созвездия интересовали своею непохожестью. Сначала ему казалось, что тут можно увидеть не только созвездия стрельца, но и созвездия чашки или созвездие цветка, что растёт в его саду. Ему нравилось смотреть на звёзды, нарисованные в учебнике, и с помощью детского воображения создавать собственные образы, тихо хихикая. Но это было в детстве, сейчас же его больше интересовали теории Г.Швабе, Кирхгоффа и Космогонические идеи. Эти учебники в данный момент пылились под кроватью, но по сей день, иногда лёжа ночью в своих покоях, Евгений смотрел на звёзды. Он так мечтал приблизиться к ним, хоть на миг. И в один день ему пришла великолепная идея. Он так хотел телескоп, и выпрашивал на именины, у отца, именно его, но мужчина дарил ему только музыкальные инструменты, а однажды подарил пенни-фартинг – велосипед с большим колесом впереди.
Евгений смотрел на него с таким удивлением и даже не понимал, как сесть на него, но бывший гувернёр, что жил в доме как слуга, помог тому научиться кататься на этом чуде света.
Видели бы вы глаза дам, когда дворянин проезжал по улицам Петербурга до конноспортивного манежа. Дамы охали и ахали, кто-то хлопал в ладоши. Поздним вечером, когда он вернулся домой, в родных окнах уже горел свет и играла музыка. Соколовские приехали и рассказывали с каким удивлением они увидели Женечку на таком инструменте века. Графиня Соколовская весь вечер пускала особенные взгляды на свою дочь и на сына Гравиных. Но дворянин не подавал никаких ответных взглядов, лишь подливал матушке чай и шутил про бал, что был на прошлой неделе в усадьбе Нивронкинов.
И не может ни с кем обсудить Евгений свой интерес. Девушки интересовались тем, что ему уже въелось, и точно не о науке говорят представительницы прекрасного пола, а мужчины говорили о картах, которые он хоть и любил, но дальше этой темы разговор не развивался. Хотелось просто чего-то душевного и волнующе прекрасного, то, что трогало бы его душу.
Сможет ли Евгений Владимирович перебороть свой страх и вечный стыд? Сможет ли он кардинально поменять свою жизнь?
Предлагаю вам набрать побольше воздуха в лёгкие и набраться терпения, ведь у нас впереди целая жизнь.
Ночь рождения
Ночь 14 сентября 1832 года.
В спальне на громадной кровати лежала девушка. Окна были широко раскрыты, но она всё равно открывала рот, как рыба, пытаясь поймать хоть немного воздуха. Рядом на коленях сидела ещё одна особа. Совсем молоденькая. Кухарка дрожащими рукам протирала влажной тряпкой пот с лица Княжны и лишь приговаривала: “Дорогая, дышите глубже. Медленно, медленно только, а то давление поднимется.” Всё тараторила без конца, а про себя молилась.
Акушерка вновь перекрестилась и, намочив другую тряпку в холодной воде, впихнула её той в рот, перепрыгнула на другой конец комнаты, усевшись между простынями на коленях. Через мгновенья комнату вновь наполнил душераздирающий крик.
Иван Фёдорович в это время в саду сажал гвоздики, роясь в сырой, холодной земле своей маленькой лопаткой, тяжело кряхтя и вздыхая. Луна освещала эту кладбищенскую сцену. Закончив с растением, мужчина поднялся с места, отряхивая колени от мокрой грязи, бубня что-то под нос. Взгляд упал на небольшую поляну пред ним, засохшие, а где-то уже и сгнившие стволы гвоздик покоились в земле. Но большая часть полянки пока была пустая. Это место было прямо под окнами спальни Княжны. Только сама мать знала смысл этой цветочной композиции. Выглядывая каждое утро из окошка, Елизавета Петровна ненароком опускала взгляд вниз, и её лицо тут же тускнело, и мокрая пелена застилала глаза.
Садовник тяжело вздохнул и перекрестившись по-немецки шепнул: “Дай Бог, чтобы и этот не сгнил”.
Через несколько часов из комнаты прекратились крики и даже приговоров служанки не было слышно. Гробовая тишина…
Акушерка держала в руках маленький комочек, пытаясь осмотреть младенца под светом тусклых свеч. Цокая языком, она прощупывала его и переворачивала со спины на грудь и с груди на спину.
Княжна перевернулась на бок и, приподнимаясь на локтях, прокашлялась и помахала рукою, подзывая к себе.
– Ко мне. Дай его мне… Почему он не кричит!?
– Княжна, я… я не уверенна, что стоит…
– Дай его мне!
Девчушка на дрожащих ногах подошла к хозяйке и передала той комочек, еле сдерживая слёзы и сразу отходя в сторону. Её плечи дрожали и чуть подпрыгивали от всхлипов.
И вновь из комнаты вырвался душераздирающий крик, настолько болезненный, что слышала его вся усадьба, и не один раз…
Иван Фёдорович вновь тяжело вздохнул и натянув козырёк на лоб, сунул руки в карман и пошёл как можно быстрее из сада, на щеках остались солёные дорожки.
Через пару часов хозяйка поместья сидела на балконе в бархатно-фиолетовом кресле и курила трубку. Индийский табак сильно бил по лёгким, но девушка сейчас думала о другом. Луна была высоко в небе, настолько большая она казалась в эту ночь. Её острые концы как ножны разрезали облака, они обходили госпожу ночного неба, не смея приблизиться. – Хорошо, что в сентябре так тепло… Эх… Хочу в Египет.