Марсель Мосс – Руководство по этнографии | Избранное (страница 5)

Прежде всего, что мы знаем о так называемых первобытных народах нашей колониальной империи? Речь, конечно, не идет о великих цивилизованных нациях — индокитайских, арабских или берберских — наших африканских или азиатских владений. Проведем инвентаризацию. Сделаем обзор наших колоний, упомянем опубликованные труды (а то и рукописи), собранные коллекции, проведенные экспедиции.

В Америке мы владеем одной из Гвиан с XVI века, и там живут важные индейские племена. Так вот, старые книги Лери и Рошфора рассказывают нам об этих расах (карибах) больше, чем все труды, опубликованные в XIX веке. Крево и Кудро, жившие среди них, были прежде всего отважными, героическими исследователями, но слишком торопливыми и плохо экипированными, чтобы составить хорошее описание. Мы не можем упомянуть ни одной недавней экспедиции, ни одной хорошей экспозиции в известных нам музеях.

В Африке мы очень давно обосновались в Сенегале и Гамбии. Здесь у нас есть труды Федерба, которые так и остались непревзойденными; есть мешанина из поспешных наблюдений, превосходных данных и невероятных гипотез — книга Беранже-Феро, врача флота, впрочем, весьма выдающегося. С тех пор появилась колониальная литература, столь же обильная, сколь и эфемерная, чья библиография столь же длинна, сколь и бедна содержанием. В Кот-д’Ивуаре рассказы Бинжера, знаменитого основателя колонии, изобилуют фактами, но не содержат ни одного систематического наблюдения. Именно Клозель (тогда вице-губернатор) и судья Вилламюр положили начало исследованиям своими «Туземными обычаями Кот-д’Ивуара» — книгой, чья порой наивная редакция не умаляет ее ценности12. О Дагомее есть несколько старых французских книг, написанных в основном миссионерами; но это популярные книги, далеко не дотягивающие до английских книг того же времени. Совсем недавно труды Делафосса и Эриссе восполнили некоторые пробелы. Но предстоит сделать еще очень многое, чтобы достичь такого же знания народов расы эве, живущих на французской территории, какое имеют немцы или англичане о народах той же расы, населяющих Того или Золотой Берег. В Судане Делафосс под эгидой губернатора Клозеля и Генерал-губернаторства Французской Африки составил общую картину суданского населения. Делафосс, ныне читающий курс в Школе живых восточных языков, впрочем, внес огромный вклад в наше информирование о лингвистических проблемах Судана. Но из самого чтения этих трудов следует, что все еще предстоит сделать. Напротив множества племен и наций мы можем поставить лишь очень небольшое количество оригинальных работ. Безусловно, наши офицеры — лейтенант Марк у моси, лейтенант Десплань у хабе (догонов), среди прочих, проделали хорошую или даже пионерскую работу. Но мы далеки от знания даже необходимого.

А ведь возьмем, к примеру, такую же интересную, сколь и неудачно написанную книгу об одном из этих народов: книгу аббата Анри о бамбара, изданную в международной серии Anthropos Bibliothek. Мы сразу почувствуем, как много предстоит узнать обо всех обществах, и даже о таком плохо определенном и выродившемся обществе, как то, которому дают имя бамбара. Новых, неожиданных фактов предостаточно. И, отталкиваясь от наблюдений такого рода, можно задуматься о том, какой интерес представляло бы для наших администраторов знание всех этих фактов, которые они игнорируют. Долго ли еще для создания хорошего управления мы будем довольствоваться рассказами сенегальских стрелков или переводчиков? Разве не следует наблюдать эти тайные общества, эти «возрастные классы», эти корпорации жрецов и магов, бардов и прорицателей, которыми кишат все эти большие и малые негритянские племена и с которыми нам пришлось столкнуться в недавних инцидентах в Бандиагаре? Даже из чисто литературного любопытства было бы неплохо проникнуть в душу этих людей. Легенды, которые Дюпюи-Якуба привозит нам из Гао, — одни из самых прекрасных. И достаточно прочитать сборник сказок или «негритянских бесед», подобных тем, что были опубликованы на английском или немецком языках, чтобы увидеть, что в этих странах есть своя мудрость, дух, искусство рассказчика, даже поэзия, которую не следует терять и которую мы должны собрать13.

Что касается Французского Конго, то мы не можем полагаться на старые путевые заметки (как у Дутевиля), записки миссионеров, разрозненные статьи офицеров. Если говорить об обобщающих работах, мы видим разве что труд монсеньора Ле Руа (и нельзя сказать, что он достаточен) и труд доктора Кюро (который представляет собой скорее предварительный набросок). Главные документы до сих пор принадлежат англичанам: мисс Кингсли, миссионеру Нассау, Деннетту. Лишь совсем недавно можно назвать первые монографии: статьи доктора Декорса, прекрасные соматологические исследования пигмеев доктора Путрена (проведенные, по крайней мере, на живых людях). Есть еще работы Трийе о фанг (пахуэнах), которые сейчас готовятся к публикации. Нельзя, однако, обвинить французскую публику в равнодушии к этой теме: количество иллюстрированных статей, опубликованных в крупных периодических изданиях, таких как Le Tour du Monde или La Dépêche coloniale, значительно. Но этнографическое исследование Экваториальной Африки продвинулось не больше, чем остальные научные исследования в этом регионе.

Привезли ли мы из этого огромного африканского владения коллекции, которые еще несколько лет назад можно было собрать за бесценок и которые еще можно кое-где формировать, пока не поздно? Единственное известное нам африканское собрание во Франции, и, несомненно, самое богатое, находится в музее Трокадеро в Париже. Там, в устаревшем виде паноптикумов или навалом в темных витринах, выставлены весьма красивые предметы времен великих экспедиций последних двадцати лет прошлого века (Дибовски, Крампель и др.). Из Дагомеи и Судана, а также из Кот-д’Ивуара можно найти большое количество любопытных экспонатов; но все это производит впечатление случайности, руководившей сбором образцов, беспорядка, царившего в экспедициях, расплывчатости инструкций, данных собирателям, и, наконец, научной недостаточности принятой классификации.

Перейдем к Мадагаскару, этой очень старой и в то же время очень новой колонии: очень старой, поскольку наши поселения там датируются XVII веком; очень новой, поскольку лишь после 1894 года мы задумали ее завоевать и исследовать. Самый старый из французских трудов — не самый плохой: Де Флакур оставил нам бесценное описание вещей и людей Великого Острова Мадагаскар. Последующие французы справились не лучше него. К середине XIX века можно найти труды Лагевеля и Лакомба, которые дали первые сведения о племенах севера острова; затем, перед завоеванием, уполномоченных по научным миссиям — доктора Ката, Дулио; и, наконец, отцов-иезуитов, которые возобновили на Мадагаскаре свои великие традиции лингвистов и этнографов: Абиналя, Весьера, Кальве и др.14 Ближе к нашему времени это первые чиновники резиденции (Жюли, Габриэль Ферран — последний посвятил себя больше историческим и лингвистическим исследованиям), и, наконец, множество офицеров, сотрудничавших в Notes de reconnaissances («Заметках о рекогносцировках»), серия которых была, к сожалению, прервана. Мы не знаем, будет ли «Этнография Мадагаскара» Грандидье включать в себя общее персональное расследование, проведенное на месте. Это труд нескольких человеческих жизней. Но мы знаем, что вся французская продукция по Мадагаскару пока не эквивалентна ни по количеству, ни по качеству работе, проделанной английскими миссиями с 1820 по 1895 год, общим описаниям Эллиса, Сибри и особенно этому несравненному источнику — Antananarivo Annual (Ежегодник Антананариву), большинство выпусков которого, ставших библиографической редкостью, заслуживают перевода.

В Тихом океане у нас есть старые колонии. Некоторые из них датируются экспедицией Маршана, другие — Дюмон-Дюрвиля. Оккупация Новой Каледонии восходит к временам Луи-Филиппа, как и оккупация Таити; вот уже семьдесят лет у нас есть чиновники (если не колонисты) в этих колониях; вот уже шестьдесят лет французские католические миссии ведут евангелизацию в Тихом океане. И мы почти ничего не сделали для изучения народов, которые наша оккупация истребила, обескровила, разложила, уничтожила. На Маркизских островах доктор Тотен вовремя провел несколько наблюдений и собрал приличную коллекцию, прежде чем туберкулез и болезни, занесенные китобоями, довели эту прекрасную расу рыбаков до того состояния, в котором ее застала два года назад немецкая тихоокеанская экспедиция. По Таити у нас есть грамматика Госсена, также флотского врача, и важные рукописи того же автора. По Футуне у нас есть работы маристов — достаточное начало для лингвистического исследования.

Но что с Новой Каледонией? На этом большом острове живут остатки многочисленных племен; некоторые из них еще наполовину неизвестны. По признанию всех этнографов, всех антропологов, Новая Каледония — идеальное поле для наблюдателя. Быть может, именно там найдется ключ ко многим проблемам доисторической археологии, истории языков и меланезийских цивилизаций. В любом случае, именно там находятся самые важные данные для решения проблемы лингвистики восточной Меланезии. Наконец, для социолога канаки, как их неправильно называют, представляют собой, несомненно, институты, представляющие огромный интерес: например, именно у них, без сомнения, встречаются самые строгие табу, религиозные запреты между полами, в частности между братьями и сестрами. На все эти многочисленные и насущные вопросы, которые задает нам наука, мы, как видим, ответили? Почти ничего. У нас есть несколько скудных словарей миссионеров, редкие статьи, главы из книг о путешествиях или записок колонистов; ничего систематического, кроме книги, которую написал на склоне лет добрый старый миссионер, отец Ламбер, и которую он озаглавил (одно название говорит о том, как далек он от забот современной науки) «Нравы и обычаи новокаледонских дикарей». Безусловно, столь наивно воспроизведенные документы могут показаться в чьих-то глазах более ценными, чем описания, слишком подверженные влиянию модных теорий. Но чтобы уловить реальность столь сложную и столь чуждую нашему разуму, одной доброй воли недостаточно: номенклатуры родства; хитросплетения вождеств, братств, кланов и локальных групп; сложные системы мифов и культов — все это трудно вообразить даже тому, кто годами жил бы бок о бок с ними, но сохранил бы европейскую ментальность, и тем более наблюдателю, сохраняющему конфессиональную установку. Но идем дальше.