Марсель Мосс – Руководство по этнографии | Избранное (страница 4)

С этого момента начинается современный этап организации этнографической работы, где доля Бюро американской этнологии столь велика. Мы еще вернемся к его функционированию. Пока же мы хотели лишь обрисовать его историю.

Этнография развивалась медленнее за пределами англоязычных стран. Наука на Старом Континенте более консервативна, чем в Новом Свете или даже в Великобритании. Социология во Франции еще прозябала в тени позитивизма, а социальная философия в Германии еще плелась по путям диалектики, когда Вайц, ученик Гегеля, и Герланд, географ, продолжая традицию Гумбольдта, опубликовали два последовательных издания Anthropologie der Naturvölker, которые надолго заложили прочную основу для исследований и популяризации. Но все это, как и вся последующая работа по этнологии, всеобщей истории цивилизации, сравнительному правоведению первобытных народов — было кабинетной работой.

Именно Адольфу Бастиану (умершему в возрасте 75 лет в 1905 году на Тринидаде во время раскопок) принадлежит честь создания и руководства главным этнографическим движением в Германии.

Бастиан был врачом; еще во времена Второй империи он начал зарабатывать на нелегкую жизнь на кораблях, курсировавших на Восток и Дальний Восток. Однако уже тогда он готовился к карьере этнографа. На те скромные средства, которые он скопил и которые ему доверили, он сумел провести масштабное исследование населения Индокитая и долины Брахмапутры. В это же время, во время одного из своих недолгих визитов в Германию, он написал свой первый крупный обобщающий труд8, современник великих работ Тайлора, Моргана, Вайца. Одаренный, к тому же, безграничной (если не сказать — неточной) памятью, феноменальной литературной плодовитостью, которая компенсировалась отсутствием всякой интеллектуальной сдержанности и стиля, он оставил поистине колоссальное наследие. Но его философия, его книжная продукция были для него лишь времяпрепровождением. Именно во все уголки мира он несет свое безграничное любопытство, неиссякаемую, почти безумную энергию коллекционера. Этот человек в зрелом возрасте, в старости, имея за плечами долгое прошлое исследователя, совершил экспедиции в Лоанго, Нигритию, на Тихий океан, дважды на Антильские острова. В перерывах он основал и вдохнул жизнь в одно из важнейших этнологических обществ Германии — Берлинское. Ему удалось добиться создания в Королевских музеях Пруссии Этнографического музея. Он стал его первым директором и сразу же вывел его в первые ряды. Но, что неоценимо, он был прежде всего вдохновителем людей. Именно он превратил в этнографов безвестных путешественников вроде братьев Краузе и капитана Якобсена на американском побережье Тихого океана; бедных торговцев вроде Кубары на Палау и в Микронезии, чьи исследования по праву и религии он опубликовал очень рано. Именно он привлек к этнографии любителей, которые одновременно стали учеными, таких как Бесслер и Йост; именно он пробудил призвание у бесчисленного множества молодых университетских ученых, натуралистов и независимых молодых исследователей. Фон ден Штейнен, исследователь центральной Бразилии, рассказывал, как встреча с Бастианом на Гавайях решила его карьеру. Вокруг Берлинского музея и Бастиана сплотилась плеяда ученых (сегодня в Германии она многочисленна как никогда), которая наполнила музеи, покрыла континенты своими миссиями, собрала путем лихорадочной, иногда слишком поспешной работы огромные коллекции, затем с научным терпением систематизировала их в десятках крупных музеев и, наконец, опубликовала в образцовых сборниках. Бастиан был одним из лучших сеятелей уже дающего великолепные всходы урожая.

Было бы несправедливо, если бы в этом, по необходимости кратком и анекдотическом, обзоре истории этнографии за последний век мы не уделили места Голландии. Правда, голландские работы мало известны даже тем ученым, которым следовало бы ценить их больше всего: язык, на котором они написаны, делает их недоступными для многих, и мы еще не извлекли из них всей пользы, которую могли бы. Голландская Ост-Индия представляла и представляет собой восхитительное поле для этнографических наблюдений; недостатка в доброй воле не было. Протестантские миссионеры Роттердамского общества, администраторы, колониальные топографы, натуралисты, географы и, наконец, специалисты из метрополии внесли полезный вклад в развитие этнографических знаний. Знаменитое Батавское общество9, которому сейчас более ста лет, заслужило признание не только в геологии, зоологии и ботанике: оно может гордиться своими заслугами перед этнографией. Журнал лингвистики и этнографии Tijdschrift voor Indische Taal-en Volkenkunde насчитывает уже свой шестидесятый том, а протоколы (Notulen), которые Общество публикует с момента своего основания, содержат, начиная с первых томов, ценнейшие документы. Хотя сами Нидерланды не сразу оказали этой науке тот прием, которого она заслуживала, их Академия наук, а затем и университеты проявили к ней гостеприимство. И не следует забывать, что Королевский институт Нидерландской Индии публикует уже пятьдесят лет свои «Материалы к познанию стран, языков и народов Нидерландской Индии»10. Музеи Батавии, а затем Национальный музей Лейдена относятся к числу старейших и лучших этнографических музеев; а труды Маттеса, Якобса, Ван дер Тука, ван Хасселта, Графланда о бадуй, батаках, даяках и др., заложили прочный фундамент не только для лингвистики или этнографии малайско-полинезийских народов, но и для администрации и колонизации. Энциклопедии Вета, которые постоянно обновляются, сыграли для Нидерландской Индии ту же роль, что и знаменитые «газетиры» британского индийского правительства в передаче сведений, необходимых для хорошего управления, на протяжении всей истории Английской империи в Индии.

Добавим, что это исследовательское движение подготовило одну из серий работ, которая сделала наибольшую честь Голландии и голландской науке. Мы имеем в виду открытия Керна в области полинезийских и меланезийских языков11, а также исследования ученого, который был одновременно первоклассным этнографом и социологом — Вилькена, умершего в 1892 году, едва перешагнув пятидесятилетний рубеж.

На фоне работы, проделанной в XIX веке Англией, Соединенными Штатами, Германией и даже Голландией, Франция выглядит бедно и бледно. Почему мы пренебрегли наукой, которая когда-то была в почете? Почему произошла эта остановка? Почему такое воздержание?

Можно усмотреть несколько причин этого явления. Старые французские труды касались прежде всего Новой Франции, Луизианы, владений в Карибском море и Мексиканском заливе. Мы потеряли эти колонии после Наполеона I. Не имея больше аборигенов под своим управлением, мы больше не пытались их изучать. Государство и наука во Франции всегда управлялись более утилитарно, чем принято считать. С другой стороны, значительная часть старых французских трудов — это дело рук миссионеров, в частности, отцов Общества Иисуса. Но еще в XVIII веке Святой Престол отстранил их, заменив миссионерами бесконечно менее просвещенными и умными. Французские миссии до сих пор не оправились от ударов, нанесенных им папством, и от разрухи, причиненной Революцией. Но это лишь частное объяснение, а не общая причина. У Германии долгое время не было колоний, но она находится среди наций, сделавших больше всего для этнографии; даже сегодня Швеция, страна, далекая от всяких колониальных идей, имеет не менее трех этнографических экспедиций в пути.

Вернее было бы винить упадок духа авантюризма в нашей стране: вплоть до Третьей республики у нас почти не поощрялись ни исследования, ни длительные экспедиции, которые являются условием интенсивной этнографической работы. А со времени восстановления нашей колониальной империи нельзя сказать, чтобы государство или частные лица прилагали большие усилия для обеспечения ее научного описания. Те усилия, на которые мы оказались способны, были направлены главным образом на Северную Африку. Публика же в литературе о путешествиях интересовалась лишь анекдотами и романтикой.

Однако и этих причин было бы недостаточно, чтобы остановить всякое движение, если бы был реальный импульс со стороны самих ученых. Но именно с этой стороны проявились самые тяжелые силы инерции. Университет, который вплоть до последних дней Империи игнорировал все, что не относилось к классической и схоластической науке, не проявил никакой инициативы. Наконец, своего рода всеобщая оппозиция — социальная, упрямая, реакционная — на протяжении первых трех четвертей XIX века противостояла прогрессу науки о человеке: этнография как вспомогательная дисциплина антропологии все еще была отодвинута, как и ее хозяйка-наука, на обочину французского научного движения.

Тем не менее, в отношении этой науки Франция, великая научная и колониальная держава, имела двойной долг в силу этого своего двоякого статуса: во-первых, она должна была приступить — самостоятельно или по крайней мере с минимальной иностранной помощью — к этнографическому исследованию народов своих собственных колоний; во-вторых, она не должна была ограничивать этим свои амбиции, но обязана была участвовать в этнографическом исследовании низших народов остального мира. Посмотрим, как она справилась с возложенной на нее двойной задачей.