Мы привлекли внимание к Грею, поскольку его жизнь показывает, что может сделать один человек в этой области, несмотря на колоссальное бремя административных забот и исследований. Работа этнографа, как и работа в других науках, основанных на наблюдении, в высшей степени благодарна. Нужно и достаточно иметь вкус к исследованиям, знание основных фактов и главных классификаций, знание языка (хотя бы эмпирическое); нужно и достаточно встретить аборигенов, которые сами владеют сокровищницей традиций своего племени, и заслужить их доверие. Тогда они передадут вам те своеобразные устные архивы, без которых не может обойтись ни одно племя, как бы низко оно ни стояло на человеческой лестнице. Ибо именно в них запечатлены предписания и идеи, осознание и соблюдение которых формируют самосознание племени и обеспечивают социальную сплоченность.
Вклад Англии в историю этнографии весьма значителен. Англичане, если не само Соединенное Королевство и Министерство колоний, выполнили свой долг, и превзойти их могло лишь величие самой задачи. Везде, где они основывали колонии, находился по крайней мере один умный администратор, какой-нибудь усердный миссионер, какой-нибудь колонист, путешественник или ученый, чтобы собирать, наблюдать, публиковать: в Индии восхитительная «Этнология Бенгалии» Далтона датируется полувеком назад, и эта традиция блестяще продолжается. В Гвиане это Бретт и Терн; в Канадском доминионе — Спроат и Доусон3. В Африке это Эллис у нигритян, Кэлэуэй у зулусов и т.д.; в Полинезии — Уильямс, Файсон, Тернер; в Меланезии — Кодрингтон и Чалмерс; на Борнео — Сент-Джон; на Андаманских островах — Мэн; труды этих ученых навсегда останутся гордостью английской науки. Неслучайно вплоть до последних десятилетий XIX века этнографическая литература почти целиком создавалась на английском языке, а самый значительный вклад после самих англичан внесли североамериканцы.
В то же самое время, когда этнография развивалась в Англии, она формировалась и в Соединенных Штатах. И там она не осталась на уровне индивидуальных традиций. Она сразу же обзавелась постоянными и регулярными органами, своими учреждениями. Ученые, объединенные в научные общества или государственные учреждения, сделали это своей задачей или профессией. Они создали технику, методы, собрали документы, коллекции, архивы и опубликовали их в сериях, до сих пор не имеющих себе равных.
В ранние времена колонизации в XVIII веке путешествия Лонга, Бартрама и других (включая французских путешественников) пробудили у колонистов стремление познать американского индейца. Но вплоть до 1820-х годов преобладал эмпиризм. У моравских братьев, англо-немецкой миссии в Гернгуте (которую можно встретить во всех точках земного шара — ревностных наблюдателей и добросовестных филологов), был тогда среди делаваров миссионер Хекевельдер. Участвуя в крупном исследовании языков Америки, организованном во Франции, он сумел разглядеть единство алгонкинских языков и цивилизации. Это было капитальное открытие. Оно дало американской этнографии базу и цель. Отныне наука основывалась на наблюдении, а не на библейской гипотезе о потерянных коленах или детях Хама и Иафета. Была указана задача и средства ее решения: посредством лингвистики и социологического сравнения выстроить семьи американских народов, прежде чем пытаться писать их историю. Исследования Хекевельдера были продолжены. Галлатин в Нью-Йоркском историческом обществе и Американском антикварном обществе, Скулкрафт в рамках федерального правительства разгребли — один с талантом и точностью, другой с пылом и своеобразным сумбурным гением — массу фактов и проблем. Затем Хейл, этнограф, исследовавший вместе с United States Pacific Expedition (экспедиция Уилкса) полинезийскую и американскую часть Тихого океана, на протяжении почти сорока лет, вплоть до 1890 года, оказывал свое мудрое и осмотрительное влияние — влияние лингвиста, этнолога и социолога avant la lettre. Таким образом, исследования встали на суровый, медленный, но верный и успешный путь науки. Отчасти именно благодаря импульсу Хейла этнография в Америке связала свои судьбы со Смитсоновским институтом и Национальным музеем США.
Смитсоновский институт — это частный фонд с почти столетней историей, вокруг которого в силу вещей сгруппировалось в федеральной столице множество федеральных институтов и учреждений, так что от Джеймса Смитсона4 осталось в основном лишь имя и дух. «Отчеты», которые Институт рассылает с 1846 года множеству ученых на обоих континентах и в публичные библиотеки по всему миру, сразу же открыли свои страницы не только для этнографии Америки, но и других стран. Институт сразу же стал субсидировать первые исследования и публикации. Национальный музей немедленно предоставил убежище первым коллекциям: тем, что собрал Хейл, тем, что сформировал Скуайер в Мексике и Гватемале, и тем, что были получены в результате раскопок больших курганов (mounds), разбросанных на столь обширной территории на востоке США. Наконец, Smithsonian Contributions to Knowledge (Вклады Смитсоновского института в познание) стали одним из самых важных сборников исследований и компиляций.
Здесь появляется сугубо американская личность ученого, один из тех «репрезентативных людей», о которых говорит Эмерсон — Морган. Он происходил из очень старинного американского рода. Его мать вела свою родословную от отцов-пилигримов с «Мейфлауэра», основателей Новой Англии. В ходе любопытных переговоров, начатых им с целью распространения масонства среди ирокезов, он вступил в близкую дружбу с одним из членов нации сенека (одной из пяти наций). Этот ирокез, Паркер, человек недюжинного ума, раскрыл ему тайны своего племени. Он подарил ему ощущение фактов, мимо которых проходили те, кто занимался изучением индейцев. Морган продолжал эти исследования почти сорок лет; ему суждено было оставить глубокий след.
В 1855 году он публикует свою «Лигу ирокезов». В 1860 году он начинает работу над формами родства в различных американских обществах, а Смитсоновский институт и Американская ассоциация содействия развитию науки начинают распространять его анкеты и инструкции. В 1861 году он закладывает основы этнологической карты Америки. В 1871 году «Вкладам в познание» выпадает честь опубликовать его первую обобщающую работу о первобытных формах родства5. Эта книга обновила все, что было известно тогда о происхождении семьи; в то же время она дала метод для изучения этих вопросов: регистрация и сравнение номенклатур родства; наконец, она изложила одну из тех направляющих гипотез — о групповом родстве и групповом браке, — которые, даже будучи ошибочными, служат науке в качестве рабочих принципов. Морган и Тайлор (чья «Первобытная культура» появилась в то же время, что и «Системы родства»), благодаря этнографическим документам, ввели социологию в русло естественных наук. Они сделали для этой науки то же, что сделал Лайель, когда заменил в геологии гипотезу катастроф гипотезой «современных причин» и непрерывности геологических эпох. В 1871 году в «Древнем обществе» Морган дал новый обзор своих трудов и еще больше обобщил их; ибо по мере продвижения вперед открытия, которые он инициировал в Австралии, на Фиджи, в дравидийской Индии, убеждали его в ценности его гипотез. Тем не менее, он всегда оставался в контакте с этнографическими фактами, чей необычный облик и природа властно завладели его размышлениями. Не только «Системы родства», но и «Древнее общество» содержат важнейшие описания, которые до сих пор считаются одними из лучших источников по американской этнографии6. Помимо идей, которые он распространил, он создал по всей Америке целую систему переписки, анкет, реестров, ответов. И он никогда не отказывался от полевой работы. Одной из его последних книг является описание жилища и домашней жизни ирокезов7.
Однако оставалась неисследованной огромная территория. Открывался Дальний Запад. Кэтлин, его картины и книги, принц Вид, романтическая литература популяризировали индейцев Прерий. Их нужно было описать. За это взялся майор Пауэлл. До Гражданской войны Пауэлл был инженером в топографической службе; во время войны он служил в инженерных войсках и был одним из самых славных солдат армии северян. Он потерял руку на поле боя. Еще до войны он оказал выдающиеся услуги в исследовании Дальнего Запада. В 1867 году, возобновив свои географические разведки, он вступил в переписку с Морганом и с крупными научными учреждениями Америки. Вскоре после этого он был назначен директором федеральной Геологической службы. Именно в этом качестве он совершил свои прекрасные экспедиции в Колорадо и Аризону и, с очень небольшой экспедицией, продолжая работу геолога, вступил в контакт с удивительными популяциями пуэбло. Пуэбло — это своего рода большие укрепленные деревни на вершинах длинных террас высокогорья, населенные племенами, зачастую весьма многочисленными. Эти племена были довольно давно известны через мексиканских и испанских авантюристов. Но ни один человек еще не пытался проникнуть в их нравы. Пауэлл смог их усмирить, использовать как опорный пункт против апачей и команчей. Он завоевал у них авторитет благодаря своему влиянию, знанию их языка и ментальности, а также доверию, которое он внушал. Ему удалось совместить политическую деятельность с работой географа, геолога, археолога и этнографа. Эти успехи и его склонности все больше привлекали его к этнографическим и социологическим исследованиям. В 1864 году он добился создания при Геологической службе этнографического отдела, который долгое время издавал Contributions to North American Ethnology. В 1876 году актом Конгресса он добился создания при Смитсоновском институте знаменитого Бюро американской этнологии — независимой службы, независимой даже от Национального музея, куда он тем не менее передавал свои коллекции. Пауэлл стал первым директором этого нового учреждения и в конце концов посвятил себя ему целиком.
