Марсель Мосс – Руководство по этнографии | Избранное (страница 2)

На третий вопрос, который мы себе задали, я хочу ответить очень кратко. Как мы будем объяснять факты? Вы понимаете, вы предчувствуете, в каком направлении мы направим наши усилия. Если верно, что прежде всего следует наблюдать религиозные факты как социальные явления, то еще более верно, что именно как таковые их и следует объяснять. Если этнографическая критика позволит нам вплотную приблизиться к реальным религиозным фактам, то связывать их нам придется с другими реальными фактами. Именно с объективно установленными социальными явлениями мы будем связывать объективно установленные религиозные явления. Таким образом мы получим когерентные системы фактов, которые сможем выразить в гипотезах — пусть предварительных, но в любом случае рациональных и объективных.

Именно этой работе по связыванию фактов, синтезу, как принято говорить, будет регулярно посвящена одна из двух лекций этого курса. В этом году курс будет посвящен «Элементарным формам молитвы». Прежде всего мы постараемся хорошо изучить те формы, на наш взгляд рудиментарные, которые этот религиозный институт принимает в Австралии и Меланезии. И мы постараемся объяснить эти формы теми социальными фактами, которые свойственны этим обществам. Например, важнейшим элементом словесного обряда является вера в действенность формул. Мы постараемся найти причину этой веры в определенных примечательных состояниях групп, которые совместно практикуют свои обряды. Но это будет не только частное объяснение, это будет также общая гипотеза о природе молитвы. Правда, она будет выведена из наблюдения за частными явлениями. Мы придем к ней через ряд абстракций и обобщений. Я не думаю, что этот необходимый результат покажется вам от этого менее надежным. В самом деле, чтобы придать теории научную ценность, достаточно четко обозначить дистанцию, отделяющую факты от общих гипотез, которые их выражают. Гипотеза всегда относительна по отношению к фактам, которые она систематизирует; достаточно, чтобы она была выработана методично, путем сравнения и связывания исключительно тех фактов, которые установлены вне нас.

Главное — оставаться исключительно на почве фактов и систематизировать вместе только факты одного порядка. То есть мы должны объяснять религиозный факт другими религиозными или иными социальными фактами. С этой точки зрения мы откажемся от антропологических и психологических методов, которые применялись до Марилье и которые он сам перенял. Мы не будем искать общие мотивы, которые могли вдохновить на религиозные действия. Даже когда верование или обряд распространены повсеместно, связывать их с какой-то идеальной причиной — значит не объяснять их. Например, сказать, что причина погребальных культов — это любовь или страх перед умершим, вовсе не означает указать их истинную причину. Факт, с которым траурные обряды находятся в прямой, непосредственной связи — это семейная организация; именно от нее они зависят, а не от расплывчатых и смутных чувств. К тому же кажется, что объяснения из области общей и упрощенной психологии уже найдены. Возможно, уже сказано все, что можно сказать о психологических истоках понятия души, о характере магии как ложном применении принципа причинности. Будем считать, что эта работа сделана, и сделана хорошо. И со своей стороны будем искать действительно прямые причины. Если одни и те же факты встречаются повсеместно в очень разных обществах, что ж! мы будем искать, какое везде одинаковое социальное состояние сохраняется в этих обществах. Например, обряды энвольтования удивительно схожи во всех обществах. Очевидно, их условием являются психологические законы ассоциации идей. Но это также происходит потому, что повсюду их причиной являются одни и те же состояния коллективного сознания. Если они сохраняются здесь и исчезают там, это связано с точными причинами, которые необходимо найти. Не все в магии объясняется «единством человеческого разума». Так, отношения магии и религии далеко не везде одинаковы даже в одной лишь Меланезии. Мы примем как необходимый постулат, что эти различия проистекают из различий в юридической, религиозной и т.д. организации, словом — в социальной организации.

В конечном итоге, оставаться в рамках религиозных и социальных фактов, искать только непосредственно детерминирующие причины, отказаться от общих теорий, которые мало поучительны или объясняют лишь возможность фактов, — все это скорее акты методологической осторожности, чем научные отрицания. Это средства сделать гипотезы более точными, логичными и сильными. Впрочем, поступая так, мы лишь стремимся более четко осознать необходимости, которые уже чувствовали другие. Робертсон Смит давно подверг критике интеллектуалистский метод. Да и сам Марилье часто пытался связать тот или иной обряд или верование с тем или иным фактом коллективной жизни: например, его курс о Потопе завершился объяснением легенд либо космогоническими верованиями, либо коллективной памятью о гибельных локальных наводнениях или приливах. Речь идет просто о том, чтобы возвести в ранг необходимого принципа те процедуры, которые он сам также применял.

Этнография во Франции и за рубежом

Статья для журнала «Revue de Paris» (1913)

Этнография, описание так называемых первобытных народов — наука во Франции давняя. Она ведет свою родословную от Лери и его описания карибов, столь же знакомого Монтеню, как и «Космография» Теве; она может сослаться на Рошфора и его «Историю Антильских островов», Сагара и «Большое путешествие в страну гуронов». Затем следует серия «Назидательных и любопытных писем» и компиляции, в которых наблюдения смешаны с неопубликованными сведениями Лафито и Шарлевуа об индейцах Америки — столь известные в XVIII веке и которые столь беззастенчиво грабил Шатобриан. Популярными были также полуфантастические сочинения барона Лаонтана, его описания алгонкинских племен. Известно, впрочем, какое значение философы придавали рассуждениям, касающимся этих народов в естественном состоянии. Монтескье, Дидро, Вольтер, вспоминая Монтеня и его знаменитую главу «О каннибалах», не упускали случая сравнить первобытные и европейские мораль и религии. Де Бросс написал, используя французские переводы Даппера и Босмана2, свой «Культ богов-фетишей» — первый труд по сравнительному религиоведению. Затем Мармонтель и Рейналь популяризировали (вплоть до искажения) те знания, которыми располагали об инках и «Естественной и социальной истории обеих Индий». На этом мы остановимся. В XVIII веке исследования, основанные на наблюдении, и сравнительные исследования шли рука об руку. Переводились крупные зарубежные труды. Вплоть до эпохи Империи Франция сохраняла вкус и талант к этим исследованиям; традиция этнографических и географических экспедиций продолжала жить. И не без волнения можно до сих пор видеть в запасниках Сен-Жерменского музея прекрасные экспонаты, спасенные из Морского музея, датируемые временами Бугенвиля и Лаперуза, эпохой открытия Полинезии.

Наука, пользовавшаяся такой популярностью, пережила во Франции, после публикации материалов великих экспедиций прошлого века, настоящее затмение. В XIX веке на французском языке с трудом можно было бы найти работу, равную труду Лессона о полинезийцах (экспедиция Дюмон-Дюрвиля) или Перона из экспедиции Бодена. Госсен на Таити, Федерб в Сенегале — редкие исключения.

Однако за рубежом эта же наука получила колоссальное развитие.

В Англии открытие и завоевание колоний будоражили целый мир фактов, проблем и идей. С 1800 по 1825 год такие книги, как работы Коллинза об австралийцах, Раффлза и Марсдена о Малайзии, Эллиса о полинезийцах, вызывали живейшее любопытство. И сегодня они остаются незаменимыми источниками. Этнографическая традиция была заложена даже вдали от университетских кафедр, даже вне всяких ученых обществ.

В истории зарождающейся этнографии в Англии первое место следует отвести Грею. Грей был героическим исследователем Западной Австралии; он последовательно управлял Западной Австралией, Южной Австралией (которую спас от тяжелого кризиса), Капской колонией, Новой Зеландией, где надвигалась разруха и где он победил и усмирил доблестных маори. В ходе этой бурной карьеры он придал этой науке своего рода универсальный импульс. Во время своей первой экспедиции он сам собрал австралийские документы, которые опубликовал во втором томе своих «Дневников двух экспедиций» и в своем «Словаре». Там он сделал открытие первостепенной важности — открытие тотемизма в Австралии. Опережая Мак-Леннана и Фрэзера, он сблизил (это сравнение стало классическим) то, что Лонг и Галлатин говорили об алгонкинском тотеме, и то, что он сам констатировал относительно культа животного-эпонима, kobong, в племени Перта. В Южной Австралии с 1842 по 1844 год он организовал сбор и публикацию монографий Мурхауса, Тейхельмана, Шюрманна о племенах Аделаиды, залива Энкаунтер, Порт-Линкольна (словари, грамматики, социологические описания). В Капской колонии он собирал документы (до сих пор частично неопубликованные), которые публиковал или редактировал Блик и которые касаются готтентотов, бушменов, кафров. Эти работы заложили основы африканской лингвистики и фольклора. В Новой Зеландии он прославился точным и художественным собранием исторических и мифических традиций маори. Публикация Konga Moteatea, часть которой переведена в литературном шедевре Polynesian Mythology, делает Грея одним из основателей филологии и истории малайско-полинезийских цивилизаций. Он был в числе активных основателей Новозеландского института, где объединились светские лица и англиканские миссионеры. Именно этому обществу и сплотившимся вокруг него ученым мы обязаны публикацией работ (тогда еще наполовину готовых), таких как словарь Уильямса, а затем длинной серии исторических и филологических наблюдений и сборников Уайта, Перси, Беста, Трегира, опубликованных в пятидесяти томах Transactions of the New Zealand Institute и двадцати томах Journal of the Polynesian Society.