Марон – Кто скрывается в тени? (страница 10)

Я кивнула и вышла из кабинета, чувствуя, как за спиной смыкается дверь, отделяя меня от тяжелого, насыщенного скрытыми смыслами разговора. В коридоре я на секунду прислонилась к прохладной стене, пытаясь перевести дух и осмыслить новую роль, которая на меня свалилась.

Быть спутницей Суона… Это была не просто смена кавалера, это переход на другой уровень игры, где правил я еще не знала.

– Сержант Эрншоу?

Я вздрогнула. Из-за угла выглянул Рорик. Самый младший среди нас, с кудрявыми каштановыми волосами и карими глазами, совсем невысокого роста. Младший брат какого-то из бывших сослуживцев Суона, которого некуда было пристроить. Магия у него была слабая, как и успехи в бою. Но мальчик сообразительный и очень хорошо заполняет документы.

– Не подумайте, что я подслушивал, просто у меня моментами обостряется моя природная магия…, – он покраснел, – Вы идете на бал с капитаном?

Я кивнула, пытаясь придать своему лицу выражение уверенности, которого не ощущала внутри. Слова Суона всё еще звенели в ушах: «Все будут смотреть только на нас». И теперь этот взгляд предстояло выдержать.

– Похоже на то.

– Ничего себе… – прошептал он с искренним восхищением. – А помните свои первые учения с нами? Я тогда сзади смотрел и думал: «Боги, да она же их всех положит». Вы так спокойно всех обыграли, а капитан Суон потом целый час молча на вас смотрел.

– Он наблюдал за мной. Я не так давно была в отряде, и он…. Выискивал мои слабости…

Уголки моих губ дрогнули. Я хорошо помнила тот день. Помнила, как каждая мышца была напряжена не от физической нагрузки, а от попытки угадать, какое движение здесь считается правильным, а какое – смертельной ошибкой. Суон наблюдал за мной в ожидании, когда выдам себя и моя история рассыплется на мелкие осколки. Но я выдержала. И держусь до сих пор.

Рорик улыбнулся самой милой улыбкой. Юноша смотрел на меня с новым, взрослым пониманием. В его взгляде было не только восхищение, но и осознание той цены, что заплатила эта уверенность и эта безупречная форма.

– И все-таки смотрел. И сейчас смотрит… Так что держитесь там, на балу, сержант…

Я сдержанно кивнула, пытаясь спрятать улыбку.

Из полумрака коридора, словно призрак, возник Элиан. Я реально не слышала его шагов, как и Рорик.

Бедняга вздрогнул, когда Элиан оказался у него за спиной и положил руку ему на плечо. А потом так выразительно на него посмотрел с высоты своего роста, что Рорика как ветром сдуло.

Элиан все слышал. Что ж, не придется пересказывать.

– Ну что, наша роковая соблазнительница? – его ухмылка была слышна в голосе. – Вид у тебя такой, будто тебе только что предложили возглавить штурмовой отряд в одних носочках. Или, может, наш ледяной капитан решил-таки назначить тебя своей официальной музой скорби и служебных рапортов?

Я не нашлась, что ответить, и он продолжил с преувеличенной меланхолией:

– Жаль, что протокол – такой негибкий инструмент. Мы с тобой на том приёме составили бы прекрасную пару. Ты могла бы от скуки колоть меня шпагой под столом, а я бы учил тебя разбираться в сортах этого отвратительного шампанского… Вышло бы куда веселее.

– Очень соблазнительное приключение. Но сомневаюсь, что капитан оценил бы такое нарушение субординации, – парировала я, но уголки моих губ сами собой дрогнули.

– Увы, наш дорогой капитан – тиран и лишает своих подчиненных простых радостей, – Элиан подобрался совсем близко. Его дыхание коснулось моего виска, а голос упал до интимного шепота, полного фальшивой скорби. – Но знаешь, что самое обидное? Он прав. Завтра мне придется флиртовать с полусотней надушенных аристократок, в то время как единственная женщина, способная ткнуть меня шпагой за дурной вкус, будет в руках у человека, который в последний раз танцевал, вероятно, на похоронах своего чувства юмора.

– Лира тоже может ткнуть тебя шпагой. Не преувеличивай мою значимость.

Он отступил на шаг, и в его глазах грозового неба будто сверкнула молния досады.

– И все-таки… мое предложение с шампанским остается в силе. На неопределенный срок.

Его шепот прошелестел и растаял. Я осталась одна, прислонившись к стене. Внутри все переворачивалось. Предстоящий вечер обещал быть куда более сложным, чем я могла представить.

Я поднялась в свою комнату и подошла к окну. Закат окрашивал столицу в багровые тона, и город казался игрушечным, ненастоящим. Он походил на Будапешт, когда мы впервые посетили его с Крисом. Крис не так давно получил травму и его не допустили к соревнованиям. Так что для него поездка была окрашена в цвет печали. Но он все равно искренне поддерживал меня.

Тогда, в шестнадцать лет, я стояла на набережной Дуная и думала, что впереди целая жизнь. А Крис, с его несостоявшейся карьерой и сломанной рукой, стоял рядом и смотрел на меня так, будто мои победы могут исцелить его боль.

«Правда, Крис, у меня все в порядке», – мысленно начала я свой старый, измученный монолог, но на середине фразы осознала, что это – вранье. Вранье самой себе.

Нет. Не все в порядке. Со мной все по-другому.

Я подошла к сундуку, открыла его и достала ту самую кожаную куртку.

Я больше не буду молиться богам, чтобы ты жил там, без меня. И не буду представлять, как ты несешь цветы моей матери. Это была слабость. Попытка цепляться за призрак.

Ты либо умер, либо остался там, в мире с одним солнцем. А я – здесь. И завтра мне предстоит идти на бал с одним мужчиной, в то время как мысли о другом как светлячки вспыхивают в темноте моего погасшего сердца.

Я бережно, почти с нежностью, погладила прохладную кожу, а затем свернула куртку и убрала ее обратно на дно сундука. Не в ярости, не в отчаянии. С тихой, окончательной решимостью.

Дверь закрылась с глухим щелчком. Не только дверца сундука. Та самая, что все это время была приоткрыта в моей душе.

**

Утро началось не с кофе. Оно началось с местного аналога пончика – кружника, который Лира, хмурая и молчаливая, принесла всем причастным. Правда ели мы все молча и в сухую. Напитков никто не принес.

Рорик нервно теребил пряжку своего мундира. Юношески худощавый, с живыми, немного наивными карими глазами и непослушным чубом темных волос, он всё ещё не привык к вызовам до рассвета.

– Нервничаешь? – уколола малыша Лира.

Рорик попытался не подать виду.

– Нет. На самом деле, я удивляюсь своей удаче, – голос немного подводил его от скрываемого волнения. – Я только попал в седьмой взвод. И сразу такое дело.

В это ранее утро мы подпирали дверь Часовни Единства.

Это место считалось священным. Испокон веков сюда приводили только что коронованных императоров, чтобы посвятить их в главную тайну – тайну Онейрикона. Больше её не должен был знать никто. Однако, по книгам, которые я успевала схватить в свободное время, кое-какую информацию я усвоила. Онейрикон – нечто вроде Котла Реальности, в котором сварили мир из хаоса первомагии. А Император – Хранитель Сна, что вечно бодрствует, подливая в этот Котёл свою волю, чтобы мир не рассыпался обратно в кровавый бред. Очень обтекаемые формулировки для понимания. Сказки для детей, но в каждой сказке есть доля правды. И сейчас мы готовились войти в ту самую дверь в сказку, которая, по слухам, не всегда кончается хорошо для тех, кто в неё верит.

Уходящие ввысь высокие белые стены были высечены из особой породы местного мрамора. Он впитывал свет и отдавал его внутрь часовни, для того, чтобы никогда в ней не зажигались другие огни.

По форме часовня была совсем не похожа на те церковные здания, которые я видела в моем мире. Нет, она походила на кристалл, выросший из земли и указывающий перстом в небо. Внутри от стен шло нежное голубоватое сияние. Зал был в форме круга, чтобы Император стоял ровно в центре, у Алтаря. Алтарь же, вытесанный из чёрного обсидиана, был единственной точкой абсолютной тьмы, поглощавшей это сияние.

И только подойдя ближе, я увидела. На черном обсидиане лежал он – черный лебедь. Крылья его были неестественно вывернуты, тонкая шея перерезана. Мелкие брызги крови почти не было видно на алтаре. Зато ее было видно на барельефах. Изображение первых королей было осквернено. Кто-то методично замазал кровью их глаза.

Черный лебедь – символ императора. И имперской власти.

Я, не сдержавшись, ахнула. Скорее не от кощунства, которое здесь произошло – я не могла в полной мере прочувствовать его.

Элиан подошел к алтарю ближе всех. Он не спешил, его шаги были неестественно медленными, будто он шёл по краю пропасти. Вся его обычная развязность, все эти шутовские ухмылки испарились, оставив лишь голую, бледную маску аристократа.

Он склонился над телом лебедя, не прикасаясь к нему, его взгляд скользнул с вывернутых крыльев на барельефы с залитыми кровью глазами. Он замер, и по его спине пробежала чуть заметная дрожь – не от страха, а от чистого, концентрированного отвращения.

Его глаза, цвета грозового неба, были полны не ужаса, а холодной, беспощадной ярости.

– Как рука поднялась, – он нежно провел по черным перьям рукой, – Прекрасное священное создание, убито… ради чего?.. Продемонстрировать, что убийца не согласен с мертвыми королями? Указать, что они слепы?

Он замолчал, и в тишине его слова повисли, тяжелые и ядовитые. Впервые за все время я увидела не маску циничного повесы, а настоящего Элиана Ашфорда – человека, воспитанного в этих символах, человека, для которого это осквернение было личным, глубоким оскорблением.