Маркиз Сад – Жюстина, или Несчастья добродетели (страница 33)

– Не такая уж это и победа, – сказал Ромбо. – Не советую тебе хвастаться ею перед теми, кто знает, какое приятное возбуждение вызывают подобные действия!

– Что же, не буду от тебя скрывать, что обычно во мне вызывают сильное возбуждение случаи, когда я заставляю других чувствовать боль. Такое случается со мною во время операций, или бичевания, или натурных исследований. Сперматические тела в моем организме приходят в движение, начинается зуд, происходит эрекция и даже – представь себе! – более или менее бурная эякуляция в зависимости от степени страданий подопытного субъекта… Да, вспомни: когда мы с тобой оперировали того мальчишку, которому я рассек левую сторону грудной клетки, чтобы наблюдать пульсацию сердца. Когда я освободил сердце от оболочки и тем самым лишил пациента жизни, ты помнишь, конечно, как у меня началось против моей воли отделение семени и тебе пришлось помочь мне. Помнишь ты, конечно, и то, что в канале еще оставались последние капли семени, а пенис мой был уже снова в состоянии эрекции. Ладно, не будем препираться: я так много раз убеждался в совпадении твоих взглядов с моими, что между нами не должно быть на этот счет никаких недоразумений.

– Согласен, – ответил Ромбо, – со мной бывает то же самое. И я никак не могу понять, по какому необъяснимому противоречию природа внушила людям страсть к разрушению ее же творений.

– Мне-то очень это понятно, – отозвался Роден. – Частицы разрушаемой нами материи мы бросаем в горнило творческой деятельности природы и даем ей испытать радость нового созидания. Ведь созидать она может, лишь разрушая, и человек разрушающий помогает ей испытать живейшее наслаждение от созидания.

– Значит, убийство – это наслаждение?

– Скажу больше: это долг. Это средство, которым природа заставляет нас исполнять ее предначертания, она именно этого ждет от нас. И все страсти, которые толкают нас к совершению того или иного поступка, – дело благое, потому что они, страсти эти, опять же внушены нам, друг мой, природой, чтобы смягчить то отвращение, какое могли вызвать в нас, не будь этого. Мы придаем вздорную ценность жизни, и это зачастую мешает нам верно оценить поступок человека, избавляющегося от себе подобного. Веря, что существование есть высшее из всех благ, мы безрассудно признаем подобный акт преступлением. Но прекращение этого существования или по крайней мере изменение его условий не есть зло, так же как жизнь не есть благо. Вернее сказать так: если ничто не умирает, ничто не разрушается, ничто не пропадает в природе бесследно, если все части распавшегося тела ждали этого, чтобы возродиться и составить новые формы, и какая разница, как это действие назовут?.. Да и какое же безмозглое существо сможет назвать это преступлением?

– Что ж, в добрый час тогда! – произнес Ромбо. – Но я должен признаться тебе, что опасаюсь, как бы связи между тобой и этим существом не заставили тебя заколебаться в решительный момент.

– Неужели ты думаешь, что слово «дочь» может хоть как-то подействовать на меня? Будь уверен: я смотрю на нее так же безразлично, как на любую шлюху, заставившую мой член выбросить сперму. Да к тому же я волен распоряжаться жизнью своих детей, что не оспаривается нигде, ни у какого народа. Мидяне, персы, армяне, греки пользовались этим правом весьма широко. Законы Ликурга – образец для всех законодателей – не только предоставляли детей в полную власть отцов, но и предписывали отцам убивать сразу после рождения детей с физическими недостатками и тех, кого родители попросту не захотят вскармливать. Огромное число диких племен убивает своих младенцев в первые же часы их жизни. Поэтому никто не порицает женщин Азии, Америки, Африки за то, что они устраивают себе искусственные выкидыши. Кук видел эти нравы и на островах Южного моря. Ромул разрешал детоубийство, к нему терпимо относились Законы Двенадцати таблиц и вообще все римляне до времени Константина. Этот обычай существует и до сих пор в Китае: на улицах и в каналах Пекина ежедневно находят десятки и сотни трупов новорожденных… Впрочем, возраст убитого ребенка не играет никакой роли. У парфинян убийство дочери, сына, сестры, брата не вело к судебному преследованию. Цезарь встретился с этим же у галлов. Многие места в Пятикнижии свидетельствуют, что убивать своих детей было дозволено и избранному народу. Сам Бог склонял к этому Авраама. Долгое время считалось, утверждает один знаменитый современник, что процветание державы зависит от полного бесправия детей; мнение это основано на принципах самого здравого смысла. Да что говорить! Какое-нибудь правительство отправляет на тот свет по десять – двадцать тысяч подданных в день, и оно считает себя вправе так поступать. Отчего же не давать права распоряжаться точно таким же образом жизнью своих детей? Какая нелепость! Какая непоследовательность! И как слабы и глупы те, кто соглашается на такие цепи! Власть отца над детьми – единственно реальная, служащая основанием и образцом для всех других власть. Она тоже продиктована нам природой. Внимательное изучение предмета сразу же предлагает нам убедительные примеры. Царь Петр ни на минуту не усомнился в этом праве и не преминул этим правом воспользоваться: в обращении ко всем подданным империи он утверждал, что по всем законам – Божеским и человеческим – отец волен приговорить своего сына к лишению жизни. Только в нашей варварской Франции смешное и глупое сострадание запрещает пользоваться этим правом. Нет, друг мой, – продолжал Роден с жаром, – я никогда не пойму, почему отец, обладая правом дарить жизнь, не вправе ее отнять? Никогда не пойму, почему созданное им существо не принадлежит ему? Я пойду дальше: я абсолютно убежден, что лучшее, что могут сделать отец или мать, это избавиться от своих детей, – ведь это самые страшные на свете их враги. И сделать это надо поскорее, пока они не достигли возраста, когда сами смогут избавиться от нас. К тому же население Европы растет, рост этот истощает средства к существованию. Так что и с этой, новой точки зрения умерщвление детей – дело благородное. Так что же может меня останавливать? Человеколюбие! Ах, друг мой, мне неведомо, признаюсь тебе, более ложного и вредоносного понятия. Человеколюбие – я легко докажу это в любой момент – всего лишь способ существования, который в том смысле, какой в него вкладывают наши моралисты, может разрушить весь мир.

Ромбо был в восторге от этих ужасающих максим.

– Полностью с тобой согласен, мой милый; мудрость твоя меня восхищает, но несколько удивило твое бесчувствие: я-то думал, что ты влюблен в свою дочку.

– Мне быть влюбленным в женщину? Ах, Ромбо, такого предположения я не ожидал от тебя, тебе ли, так хорошо знающему мои вкусы, мое отвращение к этому полу, которым если я и интересуюсь, то только по развращенности, а не по сердечной склонности, говорить это? Тебе известно мое преклонение перед жопой, ты знаешь, как я пьянею при виде чудесной задницы, и, конечно, всякому существу, у которого эта часть тела хороша, я воздам все почести независимо от его возраста и пола. Да разве на своем примере ты не убедился в этом, Ромбо? Несмотря на твои сорок пять лет, у тебя великолепные ягодицы, что я с охотою пользую тебя с этой стороны. Вот так-то: распутство – да, но любовь – никогда! Это чувство мне незнакомо. Больше того, если какая-нибудь девица или мальчишка внушает мне на некоторое время иллюзию привязанности, то ей на смену вскоре приходит сильнейшее отвращение. И тогда я знаю только одно средство ублаготворить себя – убить, да, друг мой, убить это существо. И я делаю это с величайшим наслаждением. Это последняя радость, которую может дать мне недавний предмет моих вожделений. Вот уже семь лет моя дочь служит моему распутству: настал час, когда она должна расплатиться за мое минувшее упоение ее жизнью.

И тут Роден вытащил свой твердый и крепкий член и вложил его прямехонько в руки своего собрата, который не замедлил вручить приятелю такой же подарок.

– Мне кажется, – проговорил Ромбо, – мы оба в весьма подходящем состоянии.

– Да, они наготове, – сказал Роден, – приподнимись-ка. Я хочу дотянуться до твоего зада, я им никогда не могу насытиться.

И, спустив у дружка панталоны, распутник принимается щупать, похлопывать, покусывать его ягодицы. Ромбо отвечает ему тем же. Два нечестивца устраиваются так, что могут одновременно и заниматься своими торчащими дубинками, и вылизывать зад партнера. Роден не выдерживает первым: он заваливает приятеля на канапе и вонзается ему по самые яйца в зад, ухватив в то же время обеими руками член Ромбо.

– Если ты владеешь собой, когда тебя е…т, я бы предложил поискать кого-нибудь для тебя, чтобы ты мог тоже пустить шишку в дело. Мы часик позабавляемся, а потом приступим к жертвоприношению.

– Я ручаюсь за себя, – ответил Ромбо, – нет второго человека, который так владел бы своей е…й, как я.

– Так кого бы ты хотел?

– Мальчика.

Роден тотчас же звонит гувернантке, которая появляется, получает необходимые распоряжения и уходит…

Жюстина не намеревалась долго оставаться на своем посту, но ей пришлось задержаться, чтобы полностью прояснить участь, грозящую Розали. Но теперь медлить нельзя. Со всех ног кидается наша героиня на помощь к своей подруге, полная решимости спасти ее или умереть.