Маркиз Сад – Жюстина, или Несчастья добродетели (страница 34)

– Бедная моя, – кричит она через дверь, – нельзя терять ни минуты!.. Чудовища! Ты была права… Сегодня вечером… они придут.

Произнося эти слова, Жюстина делала отчаянные попытки взломать дверь. Одним из своих движений она задела какой-то предмет. Услышав шум падения, она нагнулась, пошарила: в руке у нее оказался ключ. В одну секунду дверь была распахнута, подруги кинулись в объятия. Жюстина торопила, тащила за собой Розали. Но той захотелось показать Жюстине всю обстановку своей тюрьмы, труп несчастного аббата, прибитый к стене.

Эта задержка решила судьбу всего предприятия. Время было потеряно. Розали наконец побежала к дверям… Небо праведное! Приходится еще раз сказать, что добродетель вновь должна уступить и что чувства самого нежного, самого истинного сострадания опять оказываются жестоко наказанными.

Гувернантка освещала путь Родену и Ромбо, растерзанный вид которых ясно свидетельствовал о том, чем они занимались. Роден схватил дочь, Жюстина оказалась в лапах Ромбо.

– Ты куда это собралась? – закричал Роден. – Ага, эта шлюха устроила тебе побег… Негодяйка, – сказал он, поворачиваясь к Жюстине. – Вот они, принципы твоей добродетели!.. Похитить дочь у отца! Вот она, твоя благодарность за то, что я не заколол тебя в тот день, когда увидел, что твоими заботами моя дочь устроилась в ногах у попа.

– Я сделала то, что должна была сделать, – твердо отвечала Жюстина. – Когда отец – такой изверг, что готовится убить свою дочь, надо делать все возможное, чтобы не допустить этого.

– Хорошо же, – сказал Роден. – Шпионство и совращение – два самых страшных греха для слуги. Пойдемте. Мне не терпится расследовать это дело.

И Розали, предшествуемая Жюстиной, в сопровождении двух злодеев была проведена во внутренние покои дома. Селестина, которую они застали почти голой, встретила их потоком брани. Марта тщательно заперла все двери, и самое страшное, самое невероятное, самое жестокое действие началось.

Попробуем изобразить его. Недостаток энергии, присущий перьям иных художников, мы постараемся возместить истинностью изображения.

– Выпьем для начала, – сказал Роден, – я люблю заниматься такой работой чуть навеселе.

Вино было принесено, и шесть бутылок лучшего шампанского осушили за четверть часа.

– Принеси еще полдюжины, – приказал Роден сестре, – мы его выпьем за работой. Итак, мадемуазель Жюстина, – проговорил злодей, приближаясь к заплаканной, приготовившейся к самой грустной участи, милой нашей девочке. – Стало быть, вы, игравшая такую непорочную весталку, занялись развращением дочери почтенного отца. Поверишь ли, Ромбо, чего я только не делал, чтобы заполучить эту девку, и ничего не вышло. А ты, потаскушка, – продолжал он, награждая при этих словах увесистой оплеухой свою дочь, – как же ты послушалась этой мерзавки… А знаешь, Ромбо, мы препарируем их обеих: на Розали мы исследуем девственную плеву, а на Жюстине сокращение сердечной мышцы.

– Я все, что угодно, сделаю с этим цыпленочком, – сказал Ромбо, принимаясь грубо лапать Жюстину за грудь. – Эта шлюшка давно уже кружит мне голову. С тех пор как я познакомился с нею у тебя, я не раз кончал в ее честь.

В продолжение разговора Ромбо сбрасывал с Жюстины и ее подруги все покровы, препятствовавшие его похоти. Спустя минуту обе девочки были полностью обнажены. Но если прелести Розали были уже знакомы честной компании, то на теле Жюстины скрестились взгляды всех присутствующих.

Селестина подскочила к ней и грубо обвила своими похотливыми руками.

– Мать е…ая! – воскликнула она. – Что за девка!

– Ну так пощекочи ее, – сказал Роден. – Ромбо, полюбуемся этим подготовительным спектаклем. Чертовски люблю заставлять плачущую девчонку наслаждаться против своего желания.

Мадемуазель Роден опрокинула заплаканную Жюстину на канапе, да так ловко, что зад Жюстины оказался в полном распоряжении Родена, принявшегося сразу же осыпать его сильными лобзаниями.

Сама же Селестина принялась со всем присущим ей искусством мастурбировать девочку. Ромбо, пристроившийся тут же, пятнал Жюстину сладостными поцелуями. Марта месила задницу своего господина, а руки того терзали ягодицы дочери.

Селестина торжествовала: ловкая умелица, она добилась того, что сладострастие одержало победу над отчаянием, и наша простушка забилась в сладких судорогах.

– Сучка дала сок, – объявил Роден. – Я лизал ей анус и понял это по его сокращениям.

– Да, она потекла, – сказала мадемуазель Роден. – У меня все пальцы мокрые.

И, облизав свои пальцы, она принялась со смаком целовать Жюстину в губы…

– Ну вот, дитя мое, – обратился Роден к прелестному созданию. – Я очень доволен тем, что с вами сейчас произошло. Поверьте мне, вам лучше быть в добром согласии с нами. Так вы, быть может, вернете то, что проиграли из-за своей дурости. Ах, Бог треклятый! До чего же она мила – эта смесь наслаждения и страдания!

– Сударь, чего вы от меня требуете? – воскликнула Жюстина.

– Только того, чего мы не можем получить силой. Ничто не облегчит вашу участь, если вы, повторю еще раз, не будете с нами в полном согласии. Например, сейчас нам хотелось бы, чтобы ваш язычок потешал мою сестру. Она примет такую позу, что перед вами окажутся оба ее отверстия, и заднее и переднее. Розали будет лизать зад, а вы потрудитесь, будьте так любезны, спереди. Надо соглашаться, если вы не хотите, чтобы мы сменили просьбу на приказания.

Что делать – мизансцена сыграна! Затем Роден, дополняя свой рецепт, растянулся справа от своей сестры, а Ромбо составил симметрию своему приятелю слева от нее. Они устроились таким образом, что их дубинки касались уст Жюстины, а их задницы были предоставлены языку и губам Розали. Марта же в это время обходила строй: поглаживала и щекотала яички, следила за тем, чтобы языки равномерно обрабатывали все участки и как бы между делом подставляла обоим развратникам свои великолепные ягодицы. Такая преамбула окончательно воспламенила сластолюбцев.

– Ромбо, – сказал Роден, – давай-ка влупим Жюстине, как мы умеем. Ты не представляешь, как я схожу с ума от ее попочки. Наверное, во всей Франции не найти человека, перевидавшего на своем веку больше задниц, чем я, но клянусь тебе, друг мой, никогда моя рука не касалась ничего более совершенного, более изящно округленного, более белокожего, более упругого, более аппетитного, чем задик этой негодяйки.

Жюстина, понявшая, что ее ожидает, бросилась к ногам своих истязателей. С неописуемым отчаянием молила она их о пощаде.

– Возьмите мою жизнь, – просила она, – но не кладите на мою душу клеймо бесчестья.

– Но ты не будешь ни в чем грешна, – сказал Ромбо, – мы тебя возьмем силой.

– Конечно, – подхватил Роден. – Какой уж тут грех, если тебя заставили.

И, таким издевательским утешением усмиряя Жюстину, он бросил ее на канапе.

– Какой зад, – продолжал он, жадно взирая на раскрытые перед ним прелести. – Послушай-ка, Ромбо. Давай попробуем поработать над этими половинками: ты занимайся левой, а я займусь правой. Кто добьется первой крови, тот и приступит к ней первым. Розали, поди-ка сюда! Встань перед Ромбо на колени и соси его, пока он будет заниматься своим делом, а ты, Марта, соси меня.

Жюстину уложили. Селестина крепко держала ее, процедура началась. Но, заметив, что Селестина начала теребить клитор жертвы, Роден немедленно сурово отчитал сестру.

– Прекрати, – сказал он. – Ты помогаешь ей пересилить боль, а на этот раз нам не надо, чтобы она насладилась. Нам надо, чтобы она мучилась; ты нам так весь замысел испортишь.

Посыпались удары. Каждой половинке причиталось получить по пятьдесят. Ромбо наносил удары более сильные, чем Роден, но тот был искуснее: кровь брызнула на тридцатом ударе.

– Ну вот, – сказал Роден, – ты видишь, я буду первым.

– Конечно, – ответил Ромбо, – но я бы на твоем месте не стал доводить дело до конца, а удовлетворился бы более легкими удовольствиями: нам еще пригодятся наши силы.

– Ну уж нет, черт побери, – воскликнул Роден, раздвигая ягодицы Жюстины и вонзая туда свой крепкий, как железо, стержень. – Ни за какие коврижки не откажусь я от счастья всадить в этот зад до упора. Слишком долго я к этому стремился, слишком долго я хотел, чтобы она это испытала… И она испытает, потаскушка…

Вот уже острие его раскаленного инструмента распарывает крохотную нежную дырочку, которая, будучи атакована таким манером всего однажды до этого, сохранила почти первозданную свежесть и нетронутость. Отчаянный вопль лишь на мгновение смутил Родена. И вот, привычный к подобным реакциям, он лишь крепче обхватил поясницу Жюстины и нажал еще сильнее. По самые яйца оказался он в ее прелестном задике.

– Ах, е…ый в жопу Бог! – прорычал он. – Пусть попробует Он Сам или Его приспешники помешать мне насладиться радостями Содома! Но как я отделываю эту сучку! Друг мой, какая задница! Как мне там горячо, как там тесно! Слушай, я хочу увидеть, как ты займешься этим же с моей дочкой. Но только, когда ты ей засадишь, повернись так, чтобы я мог щупать твой зад, а Марта поскребет нас обоих.

– Подожди-ка, – сказал Ромбо, – остановись на минутку. Я тебе предлагаю радость двойной атаки. Вот что я хочу: надо поставить этих барышень одна на другую. Жюстина стоит на четвереньках, подняв задницу. На этом сооружении я расположу твою дочь, две дырки будут рядом, и мы потычем их оба, меняя время от времени одну на другую. Марта, как ты только что сказал, будет нас подстегивать, а сестра твоя держать все это сооружение, не давая ему развалиться.