Маркиз Сад – Жюстина, или Несчастья добродетели (страница 32)

Обычно Жюстина не присутствовала при этих мистических увещеваниях. Она стояла на страже, готовая предупредить об опасности. Все трое, почитая себя уже в благополучной гавани, забыли на этот раз об осторожности. Розали позвала Жюстину разделить с ней священный экстаз, и три наших ангела, пав на колени, вознесли благодарственные молитвы к Небу. В это же время Роден, занятый более земными мыслями, обуреваемый желанием осквернить привычным ему образом дочь, отправился к ней, держа в своих руках готовое к бою орудие. Он вошел в комнату, ожидая застать свою дочь еще в постели, и каково же было его удивление, когда он увидел священника с распятием в руках. В первое мгновение он подумал, что ему померещилось, он шагнул вперед и в ужасе попятился.

– Вот, сестрица, – сказал он, когда Селестина и Марта, привлеченные его громким криком, вбежали в комнату, – ты видишь, как я предан. Жюстина, мне легко понять, кому я обязан замыслом этого гнусного обольщения. Уходи, ты мне здесь не нужна, мои чувства к тебе таковы, что, покусись ты на мою жизнь, я и то смог бы тебя простить еще раз. А ты, негодяй, – он схватил священника за ворот, – ты, гнусный совратитель, презренный служитель ненавистного мне культа, ты не уйдешь отсюда так же легко, как вошел сюда. Тюрьма отплатит тебе за меня. Я покажу тебе, как осквернять своим нечистым дыханием высокие принципы философии, которым я обучаю в этом доме. Розали, отправляйся к своей тетушке и не выходи оттуда без моего позволения.

Перепуганный клирик совершенно обессилел. Роден потащил его с собою и при помощи сестры и гувернантки запер в погребе дома, куда не проникал ни единый луч света. Поднявшись наверх, он замкнул Розали в другом помещении, а сам отправился оповещать соседей о приключившейся беде.

– У меня похитили дочь, – сообщал он направо и налево. – Я подозреваю в этом аббата Деля.

Кинулись к аббату. Того не оказалось на месте.

– Вот мое несчастье и выяснилось, – сказал Роден. – Прежде были только подозрения, а теперь открылась вся ужасная истина. Но я сам виноват: я видел начало интриги и не прервал ее в первые же дни.

Все население поверило этой уловке. Теперь Роден мог считать себя полновластным хозяином судьбы своего узника. Он явился к аббату Делю лишь затем, чтобы превратить его тюрьму в гробницу. По изощренности, достойной этого чудовища, как только бедный аббат отдал Богу душу, тело его приколотили гвоздями к стене погреба. В этот же склеп изувер Роден поместил и свою дочь.

– Я хочу, чтобы твой соблазнитель был постоянно перед твоими глазами, пока ты кровью не смоешь свое преступление.

Таково было положение вещей, когда Жюстина, уверенная, что любовь Родена гарантирует ей безопасность, решила предпринять все возможное, чтобы узнать о судьбе дочери этого варвара. «А когда я ее найду, – думала Жюстина, – станет известна и участь святого отца». Она принялась обшаривать все закоулки дома, и в глубине очень мрачного внутреннего дворика ей показалось, что она слышит чьи-то жалобные стоны. Перед ней была груда поленьев. Преодолев это препятствие и увидя за ним маленькую узкую дверь, Жюстина обнаружила, что стоны доносятся именно из-за нее.

– О Жюстина! Это ты! – услышала она.

– Да, да, милая моя, дорогая подружка! – воскликнула Жюстина, узнав голос Розали. – Да, это Жюстина, которую само Небо послало, чтобы тебя выручить.

Жюстина засыпала Розали многочисленными вопросами, та еле успевала отвечать на них. Ужасное положение Розали раскрылось перед Жюстиной: убийство бедного аббата было совершено Роденом. Деталей этого злодейства Розали не знала. Единственное, в чем она была уверена, так это в том, что жертву пытали: она слышала его крики, а на его теле были многочисленные следы от ударов ножом. Соучастниками же ее отца были его сестра и гувернантка.

– Теперь очередь за мной, – прибавила Розали. – Вчера вечером отец пришел в мою тюрьму вместе с Ромбо. Это здешний хирург, я тебе рассказывала о его дружбе с Роденом. Оба они позволили себе проделать со мной ужасные вещи. Отец потребовал (а раньше ему никогда не приходило в голову такое), чтобы я удовлетворила чудовищную похоть его собрата. Он даже держал меня во время этой мерзкой сцены. Затем у них вырвались слова, после которых я могу не сомневаться в моей страшной участи. Ах, Жюстина! Я погибну неминуемо, если ты не найдешь средства освободить меня. Все, все мне подсказывает, моя милая подружка, что эти чудовища хотят провести на мне какие-то опыты.

– О Небо, – прервала Жюстина рассказ Розали, – разве когда-нибудь здесь случалось нечто подобное?

– У меня есть сильные основания верить этому. Когда здесь содержались дети, у которых не было ни отца, ни матери…

– Ох, ты меня заставляешь дрожать…

– …они исчезали, и было невозможно узнать, что с ними случилось. Месяц назад одна четырнадцатилетняя девочка, прекрасная, как утро, исчезла таким образом. А я очень хорошо помню, что в тот день я слышала приглушенные крики из кабинета моего отца. А назавтра он сказал мне, что девочка сбежала. А еще через несколько дней не стало одного сироты, пятнадцатилетнего мальчика. Он исчез, и с тех пор о нем не было ни слуху ни духу. О нем вообще никто никогда не упоминал. Я в ужасе, дорогая моя. Ты должна как можно скорее вытащить меня отсюда, у нас почти не остается времени.

Жюстина поинтересовалась, не знает ли ее подруга, где может быть ключ от этого погреба. Розали не знала, но предположила, что его вряд ли уносят отсюда. Жюстина поискала ключ, но тщетно.

Приблизилось время расставания, Жюстину могли хватиться каждую минуту. Жюстина не могла оказать этому невинному ребенку никакой иной помощи, кроме нескольких слов утешения, надежды да обильно пролитых слез. Розали заставила ее поклясться, что та навестит ее завтра. Жюстина добавила также, что если ей не удастся найти ничего действенного, то она намерена принести свою жалобу к ногам правосудия. Подругу надо спасать любой ценой. Жюстина поднялась к себе. Ромбо в этот вечер ужинал у Родена, и, решившись во что бы то ни стало разузнать об участи Розали, Жюстина пробралась в комнату, смежную с той, где собирались вечерять оба негодяя. Там их разговоры сразу же убедили ее в том, что преступление совершилось и что такая же участь грозит и Розали.

– Я весьма огорчен, – говорил Роден своему приятелю, – что ты не был свидетелем моего мщения. О мой друг, ты не можешь себе представить, какое наслаждение я испытывал, принося в жертву самую лелеемую страсть моей души!

– Еще бы, – отозвался собеседник. – Тебе нанесли такое оскорбление, тяжелее которого трудно вообразить. Твоя дочь на коленях перед ним! Он, злодей, очень скоро бы перешел от своих мистических бредней к беседам более существенным. Он хотел попросту попользоваться твоей дочкой, можешь быть в этом уверен.

– Я думаю, что я скорее простил бы ему это оскорбление, чем то, что он посягнул на ее разум! Нечестивец! Он причащал, исповедовал ее. Он погубил бы это создание.

– К счастью, ты сумел предотвратить это. А какую смерть ты для него выбрал?

– О, это была неповторимая сцена! Мне помогали Марта и сестра. Я представил ему десятка два живых картин, одна другой сладострастней. Женщины и сосали его, и пускали в ход пальцы, мне хотелось, чтобы он был полностью опустошен, доведен до изнеможения, прежде чем отправиться на тот свет. Я скажу тебе, что, если бы он достался фуриям, они не могли бы управиться лучше.

– И потом?

– А потом я распял его на кресте. Я захотел, чтобы слуга принял такую же смерть, как хозяин. И за те четыре часа, что он издыхал на кресте, не было такой пытки, какую я бы не испробовал на нем: я хлестал его бичом, колол ножом, раз двадцать вонзал я острие в его тело! Ах, как бы я хотел, чтобы ты был моим ассистентом во время этой чудесной операции! Но тебя не было, и я очень огорчен этим: не видеть, как мучается твой враг!

– А твоя преступная дочь, разве она не пройдет через это же? Ты только подумай, Роден, как это было бы важно для познания анатомии: никогда она не доходила до такой степени точности. Ведь мы можем воочию наблюдать, что происходит с сосудами четырнадцатилетней женской особи, умирающей мучительной смертью! Ведь только так мы можем увериться в безошибочности наших умозаключений; другие части тела тоже представляют огромный интерес. Скажем, девственная плева. Ведь для ее исследования нужна очень юная девица. Что ты сможешь узнать после наступления половой зрелости? Ничего: месячные излияния ослабят, а то и прорвут эту пленку, и все исследования окажутся бесполезными. А возраст твоей дочери самый подходящий, ведь месячных у нее еще не было. Мы пользовались ею только сзади, а это ничуть не отражается на девственной плеве; мы сможем как следует ее исследовать в полной ее сохранности. Я надеюсь, что ты потешишься.

– Еще бы, черт побери! – ответил Роден. – Позором было бы допустить, чтобы пустые предрассудки препятствовали прогрессу науки. Могут ли мыслящие люди считать себя связанными такими смешными обстоятельствами? Все наши учителя, начиная с Гиппократа, проводили опыты в лечебницах. Мой профессор хирургии многие годы препарировал живых людей обоего пола… И мы оба сможем поправить ошибки наших предшественников только таким путем. Принося в жертву дюжину людей, мы спасаем жизни тысяч других. Спрашивается: как можно колебаться в этом случае? И художники думали так же. Великий Микеланджело, желая точнее изобразить Христа, распял на кресте некоего молодого человека и скопировал его муки в своем шедевре. Вспомни кающуюся Магдалину знаменитого Гвидо: ученики этого большого художника безжалостно бичевали перед ним юную натурщицу. Известно, что они засекли ее до смерти. А тут речь идет о прогрессе нашей науки. Что же мешает нам употребить те же средства? В чем здесь зло? Убийство, совершаемое по закону, разве отличается чем-нибудь от этого? Здесь ведь тоже жертвуют одним для спасения многих. Нас, наоборот, должны благодарить: мы побеждаем свою натуру для пользы человечества!