Маркиз Сад – Жюстина, или Несчастья добродетели (страница 31)

Я знаю, что предубеждения против порока сильны, что общественное мнение осуждает его и порою торжествует над ним. Но что есть на свете презреннее предубеждений и предрассудков и что более достойно пренебрежения, чем так называемое общественное мнение? Что мне за дело до всеобщей молвы? Пусть что хотят думают о моей персоне. Я совершаю то, что хочу совершать, и я счастлив!

Такова была адская логика Родена. Жалкому красноречию и простодушному здравому смыслу Жюстины невозможно было подкопаться под эту софистику. Но Розали, нежная, менее развращенная душою, Розали, ненавидящая все те испытываемые ею по воле отца ужасы, чутко внимала благоразумным речам своей подруги. Эта умненькая наставница со всем пылом души принялась за первые уроки религии для своей воспитанницы. Для этого надо было бы подыскать какого-либо священника, но Роден не допускал служителей ненавистного ему культа на свой порог. Отвести Розали к исповеднику было также невозможно: Роден не разрешал ей выходить из дому без его сопровождения. Приходилось ждать благоприятного случая, а пока Жюстина не покладая рук трудилась над просвещением своей воспитанницы: она внушала ей приверженность к добродетели, к религии, разъясняла ей догмы Писания, рассказывала о Таинствах… Постепенно Розали превращалась из деистки в христианку. Но как прибавить хоть немного практики к теории? Розали, принужденная повиноваться своему отцу, могла самое большее лишь выказывать отвращение к цепям, наложенным им на нее; с таким человеком, как Роден, и это могло стать опасным. Он был несговорчив: никакие благие поползновения Жюстины на него не действовали. Переубедить его было невозможно, но он хотя бы и не мешал ей.

Пока Жюстина занималась обращением дочери, отец, со своей стороны, не терял надежды обратить в свою веру Жюстину. Среди бесчисленного количества разных уловок, придуманных Роденом, чтобы предварительно проэкзаменовать экстерьер тех, кого он наметил в жертвы своему любострастию или просто насладиться зрелищем юной наготы, была следующая. Он обустроил комфортабельную уборную, ключ от которой вручался лишь тому, чьими прелестями мечтал насладиться Роден. Седалище в этой уборной было устроено так, что, когда посетитель располагался на нем, вся его задняя часть выставлялась на обозрение мирно восседавшему в смежной комнате Родену. Ничего не подозревающий ребенок входил в кабинет удобств, бесшумная пружинка немедленно прикрывала наблюдательное окошко, а как только испытуемый безмятежно приступал к своему делу на стульчике, окошко открывалось, и Роден, чуть ли не тычась носом в зад, мог, к вящему своему удовольствию, беспрепятственно наблюдать весь процесс отправления естественных надобностей. Тут же он и решал для себя, кого приготовить только к хлысту, а кого – и к хлысту, и к содомии.

Само собой разумеется, что Жюстине был вручен ключ от этой волшебной комнаты и что наш негодник, наэлектризованный тем, что он увидел у этого прелестного ребенка, решил перейти к более серьезным и более решительным мерам, чем прежде.

– Боже! Если бы ты только знала, сестрица, – прокричал он, встретив свою сестру после одной из таких экспедиций, – что за прелесть это существо… Ни у кого в мире нет такого зада! Жюстина вскружила мне голову… Я весь вне себя… Она должна быть моей, сестрица. Я должен получить ее любой ценой. Обещаниями, угрозою, лестью, но добиться ее. Иначе я могу натворить таких вещей… Ты знаешь, на какие эксцессы я способен, когда меня бесят трудности.

Селестина принялась за дело. Две недели кряду вступали в действие все средства соблазна, но сирена смогла добиться лишь того, что ей стала ясна вся тщетность ее стараний.

– Конечно, – внушала она в один из дней Жюстине, – ты очень глупо поступаешь, предпочитая надежному благополучию, ожидающему тебя, какую-то туманную систему рассуждений, питаемую твоим сумасбродством. Я считаю тебя умной девочкой. Как же ты можешь воображать, что твое выставляемое здесь напоказ благонравие может привести к чему-нибудь путному? С чего ты решила, что научишь мужчин уважать твою чистоту, живя постоянно среди них? Твоя высокомерная недоступность одних удивляет, других раздражает, но скоро она начнет вызывать презрение. И ты выйдешь из возраста, когда нравятся, так и не вкусив тех восхитительных плодов, которые предлагает тебе природа. Отвергая эти дары, ты оскорбляешь ее. А что дурного видится тебе в том, что ты отдашь свое тело тому, кто страстно его желает? Ведь и это желание вдохнула в него природа, и ты снова оскорбляешь ее своим отказом, противишься истинным целям нашей мудрой матери. Она именно затем и создала тебя такой красивой, чтобы ты услаждала своей красотой мужчин! А за то, что твоя добродетельность сопротивляется ее замыслу, ты рано или поздно будешь наказана. Эта дурацкая чистота, которую ты так высоко ценишь, всего лишь преступление против той, кто тебя создал и определил твое предназначение. Поверь мне, мой ангел, ценят нас лишь за то наслаждение, что мы им дарим, и если мы им отказываем, они отворачиваются от нас. Тогда нам, предоставленным самим себе, вместо всех слабостей бытия остается лишь ничтожное чувство гордости, что мы не уступили. Стоит ли такой триумф того, что я тебе предлагаю?

Ах, дитя мое! Что еще есть на свете, чтобы так великолепно услаждало все наше существо? Кто даст наслаждения столь же живые, столь же продолжительные? Да, да, ангел мой, поверь мне: одна минута в вихре наслаждений стоит века добродетельной жизни! Уступи же, Жюстина, уступи! Да и твоя гордость будет удовлетворена при этом: подумай, Роден выбрал тебя из множества окружающих его здесь. Разве не тешит самолюбие такая победа? Не стоит ли она всех сомнительных даров добродетели?.. Мой брат тебя обожает, он сделает все для тебя. Да разве он и без того не сделал уже многого? Разве не важнейший долг чувствительной души – признательность, благодарность? Ты пренебрегаешь этим долгом, Жюстина, ты им пренебрегаешь, отказывая своему благодетелю.

Но ничто не могло сломить нашу героиню, черпавшую в своем ангельском сердце силы, необходимые для противостояния таким соблазнам. Тогда гнусный развратник, убедившись, что первые атаки окончились решительной неудачей, приступил к осуществлению дьявольского замысла, который мог родиться только в таком мозгу, как у него.

Комната Жюстины отделялась от других помещений легкими перегородками. Сквозь щели в них Роден смог увидеть, что в очень жаркую погоду девушка предпочитала ложиться спать без всякой одежды. Тщательно заперевшись, она раздевалась донага и, не ожидая никакой опасности, укладывалась в таком виде на кровать. Роден очень быстро и в глубочайшем секрете соорудил механизм, при помощи которого кровать Жюстины могла стремительно взлететь в комнату верхнего этажа. В одну прекрасную ночь, удостоверившись в том, что жертва его замысла пребывает в крепких объятиях сна, он привел механизм в действие, и вот наша бедняжка, совершенно нагая, беззащитная, в полной власти этого злодея, в надежно запертой комнате. Роден не сомневается в успехе.

– Вот я тебя и поймал, мошенница, – восклицает он, кидаясь на добычу. – Теперь-то ты от меня не убежишь!

Шесть свечей, принесенных загодя, освещают эту сцену. Сладострастник получает двойное наслаждение, любуясь безупречной красотой юного обнаженного тела и покрывая его горячими поцелуями.

Нам нет нужды описывать его состояние. Легко представить, что чувствовал развратник, уже видя себя обладателем той, к кому он вожделел, казалось, целую вечность. Но, более вооруженная своей добродетелью, чем Роден своей нечистой страстью, Жюстина выскальзывает, как угорь, из его объятий, подбегает к окну, распахивает его и готовится звать на помощь. Ослепленный предвкушением грязных наслаждений, Роден не удосужился все предусмотреть. Злосчастное окно выходило как раз в дортуар, где спали юные воспитанницы, и крики Жюстины могли, чего доброго, разрушить всю его жизнь.

– Остановись, несчастная, остановись! – закричал Роден. – Уходи, я сейчас же отопру дверь. Ради Небес прошу, не губи меня.

– Откройте дверь, – сказала Жюстина. – Я замолчу, как только увижу ее открытой.

Пришлось повиноваться, осторожность того требовала. Жюстина избежала западни. Преступление, еще раз побежденное силой добродетели, осталось оплакивать крушение своих планов.

Это был удобный повод распроститься с домом Родена. Жюстина так бы и поступила, если бы в это же время дело обращения Розали не приняло неожиданный оборот. Но прежде чем рассказать об ужасной развязке этого дела, надобно вернуться несколько назад, к первым попыткам Жюстины осуществить свой замысел.

Пользуясь несравнимо большей свободой передвижения, чем Розали, она нашла способ изложить одному молодому священнику из их округи свое намерение посвятить свою подругу в священные таинства веры. Аббат Дель, пламенный служитель Христа, с радостью ухватился за мысль привести в лоно Церкви одну из заблудших овечек. За три недели, прошедшие после знакомства с Жюстиной, он провел с Розали несколько тайных богословских бесед. Эти тайные собрания происходили в комнате Розали. Дочь Родена, немного уже наставленная в учении Церкви, полная самого горячего желания познать святыню, которая так долго была от нее сокрыта, должна была ранним утром ускользнуть из дому, пробраться в церковь, принять первое причастие и так же незаметно вернуться домой. Все обещало полный успех предприятию, где Розали, вырвавшейся из развратных лап своего отца, предстояло вслед за тем укрыться в монастыре. Но Небу на этот раз было не угодно, чтобы добродетель торжествовала над пороком. Неосторожность все погубила, и преступление вступило в свои права.