Маркиз Сад – Жюстина, или Несчастья добродетели (страница 30)

Дней через пятнадцать после того, как наша героиня оказалась под его крышей, Роден, горя все тем же пожирающим его пламенем, явился к ней рано утром. После нескольких общих фраз он заговорил о своих желаниях. Непривычный к долгим предварительным переговорам, побуждаемый сильной похотью, он попросту обхватил Жюстину за талию и попытался опрокинуть ее на кровать.

– Оставьте меня, сударь, – проговорила стойкая девушка, – оставьте меня, или я позову на помощь весь дом. И почему вы решили подвергнуть меня столь грубому обращению и склонить к вашим бесчинствам? Не потому ли, что я попросила у вас приюта? Но я была вынуждена прибегнуть к этому, так как спасала свою жизнь. Однако в моем поведении нет ничего, что дало бы вам повод для подобных посягательств. Вы помните, конечно, что в этом мире мне не на кого опереться, и я обязана вам. Но я никогда не стану расплачиваться с вами такой ценой.

Роден, смущенный сопротивлением, которого он никак не ожидал от одинокой обездоленной девицы, внимательно посмотрел на Жюстину. После некоторого раздумья он сказал:

– Просто нечестно с твоей стороны, душенька, разыгрывать передо мной недотрогу. Мне казалось, у меня есть право рассчитывать на твою благодарность. Однако особой нужды в этом нет. Только не покидай нас из-за такой безделицы. Мне необходимо, чтобы в моем доме находилась умная девушка. От тех, кто меня окружает, ждать в этом смысле нечего. Поскольку ты проявила в только что случившемся похвальную добродетельность, надеюсь, ты будешь проявлять ее и во всем ином. Мои интересы от этого не пострадают. Тебя любит моя дочь, она умоляла уговорить тебя остаться у нас. Оставайся же, я прошу тебя.

– Сударь, – отвечала Жюстина, – в вашем доме я не буду счастлива. Здесь не обойдется без ревности, и я все равно вскоре буду вынуждена расстаться с вами.

– Не бойся этого, – сказал Роден, – со стороны сестры и моей гувернантки тебе не грозит ревность. Гувернантка будет находиться у тебя в подчинении, а сестра моя, я знаю, любит тебя. Покровительство мое и доверие тебе навсегда обеспечены. Но только чтобы быть их достойными, тебе надо бы знать, что непоколебимая скромность – первое качество, которое я жду от тебя. Здесь происходит много вещей, не совместимых с твоими принципами. Тебе придется слышать и видеть, не позволяя себе ни малейших раздумий по этому поводу.

Да, да, Жюстина, – с необычайным воодушевлением продолжал Роден, – даже при таких условиях не покидай меня! Среди многочисленных распутств, к которым влечет меня мой огненный темперамент и насквозь прогнившее сердце, меня будет по меньшей мере утешать сознание, что рядом со мною находится добродетельное существо, к которому я могу припасть, как припадают к стопам Бога.

«Вот оно как, – подумала в эту минуту Жюстина, – оказывается, добродетель необходима, оказывается, без нее человеку не обойтись, раз уж сами пороки ищут в ней утешения».

И добрая наша девочка, вспомнив, что Розали просила не расставаться с нею, поверив, что какие-то светлые чувства в Родене и впрямь пробуждаются, согласилась остаться.

– Жюстина, – сказал Роден, – уже решено, что поместишься ты с моей дочерью. Ты не будешь связана с другими женщинами моего дома, и я кладу тебе четыреста ливров жалованья.

Таким образом, нашей несчастливой сироте было предложено целое состояние. Одушевленная мыслью направить на путь истинный не только Розали, но, если получится, и ее отца, Жюстина ничуть не пожалела о своем согласии. Роден сам привел ее в комнату дочери.

– Розали, – сказал он, – до сих пор я не был уверен в том, что мне удастся соединить тесными узами тебя и Жюстину. Сегодня мое желание, к счастью, осуществляется. Соблаговоли принять из моих рук этот подарок.

Девочки обнялись, и Жюстина оказалась прочно водворенной на новое место.

Не прошло и недели, как наша добропорядочная умница приступила к трудам по обращению тех, кого наметила для этой цели. Однако она столкнулась с упрямой закоренелостью Родена.

– Не думай, – сказал он однажды в ответ на увещевания этого целомудренного существа, – что известное почтение, которое я испытываю по отношению к твоей добродетели, свидетельствует о том, что я вообще ценю это качество или предпочитаю добропорядочное поведение порочному. Те, кто исходя из моего обращения с тобой подумают, что это доказывает важность или необходимость добродетели, впадут в большую ошибку. Мне будет досадно, если и ты решишь, что таков мой образ мыслей. Шалашик, в котором во время охоты я скрываюсь от слишком жарких лучей солнца, лишь временное, случайное мое пристанище. Обстоятельства заставили меня прибегнуть к нему. Я чувствую какую-то угрозу, я хочу от нее защититься и нахожу то, что может послужить для этого. Но для моей жизни этот шалашик не нужен. Я и думать о нем забуду, как только надобность в этом отпадет.

В обществе, полностью развращенном, добродетель ни к чему. Наш компромисс иного рода. Нам приходится изображать добропорядочность или прислуживать добродетели лишь затем, чтобы не испытывать неудобств от людей, иных святынь не признающих. Если же добродетель никто не исповедует, она становится бесполезна и бессмысленна. Следовательно, я не ошибаюсь, когда говорю об относительности добродетели, о том, что ее необходимость диктуется или общественным мнением, или обстоятельствами. Ведь добродетель, не будем обманываться, не абсолютная ценность, она всего лишь некая манера поведения. Она не более чем мода, которая может быть разной в каждой провинции: в одной ведут себя так, в другой этак. Это не то, что в совершенно равной мере подходит всем возрастам, всем народам, всем странам. Но то, что так переменчиво, не может считаться благом. Вот почему теисты, выстраивая свои химерические системы, объявляют постоянство, незыблемость доказательством совершенства их Бога. Но добродетель совершенно лишена этого качества. Добродетель зависит не только от веры, моды, обстоятельств, темперамента, климата, но даже от способа правления. Добродетели революции, к примеру, весьма далеки от добродетелей легитимных правительств. Брут, величайший человек республики, был казнен в монархии. Лабарр, казненный при Людовике IV, мог бы через несколько лет быть увенчан короной. Словом, нет на лице земли двух народов с одинаковыми признаками добродетели. Итак, в добродетели нет ничего устойчивого, ничто действительное ей не присуще, и она не заслуживает нашего уважения. К ней надо лишь приспособиться, надо лишь прикидываться добродетельным для того, чтобы те, кто служат ей искренне или обязаны надзирать за нею, оставили вас в покое. Равным образом добродетель, уважаемая в той стране, где вы живете, может обеспечить вам защиту от тех, кто исповедует распутство. Повторю еще раз – все это зависит от обстоятельств и не заслуживает имени подлинного блага. Но и такая добродетель, впрочем, невозможна для иных людей. Вы можете, если не лень, проповедовать чистоту нравов развратнику, трезвость пьянице, сострадание человеку жестокому – природа окажется сильнее ваших проповедей и ваших законов и разорвет все ограничения, которые вы захотите установить. Вам придется согласиться, что добродетель, борющаяся против страстей, внушенных самой природой, – вещь весьма опасная. Вам говорят: добродетель полезна другим и в этом смысле она благо; не делай ничего, что не было бы добром для других, и тебе воздадут добром за добро. Остережемся – это рассуждение всего лишь софизм. Ради некоторых благ, получаемых от других, поскольку они следуют по стезе добродетели, я приношу миллионы жертв, ничем себя не компенсируя; я получаю меньше, чем отдаю. Это плохая сделка. Не лучше ли мне отказаться от нее?

Остановимся теперь на ущербе, который я несу другим, будучи порочным, и на том зле, которое мне воздадут, если все будут схожи со мною. Соглашаясь с такой циркуляцией зла, я, конечно, рискую, но переживаемые мною огорчения и напасти уравновешиваются удовлетворением от того, что я вынуждаю рисковать и других. Все остаются одинаково удовлетворенными, чего никогда не случалось в обществе, где одни порочны, а другие добродетельны. В полностью порочных обществах интересы всех совпадают: каждый индивид обладает теми же вкусами, теми же наклонностями, все стремятся к одной цели, все счастливы. Но, говорят глупцы, зло не делает счастливым. А я отвечаю: обесценьте, умалите значение того, что вы называете добром, не исправляйте того, что вы по глупости называете злом, и люди будут с наслаждением творить его не только потому, что это позволено (это как раз нередко умеряет привлекательность предмета), но и потому, что закон не станет карать за него. Ведь страх наказания препятствует наслаждению, которое природа предписала нам получать от преступного деяния. Возьмем общество, где инцест объявлен преступлением. Тот, кто совершает его, будет несчастным, ибо законы, общественное мнение, религия тотчас же постараются убить наслаждение от него. Равно несчастными будут и те, кто только готовился к этому, и те, кто дерзнул преступить рамки закона. Запретивший инцест закон лишь умножит число несчастных людей. Представим себе соседнее общество, где инцест не подлежит наказанию. Кому эти отношения претят, не станут от этого несчастными, а позволяющие себе такой вид любовной связи счастливыми будут. Выходит, что общество, разрешающее кровосмешение, более человеколюбиво, чем общество, его запрещающее. Таким образом, люди в развращенном обществе или весьма довольны, или находятся в состоянии безразличия, беспечности, что само по себе не причиняет никаких страданий. В чем же тогда абсолютная ценность добродетели? В чем оно, это великое благо, преклоняться перед которым и чтить которое предписывают нам наши установления? Добродетель относительна, она зависит от обстоятельств, культ ее смешон. И если я вступаю порой на этот путь, добродетель не становится более прекрасной. Порок же, напротив, полон приятностей, в нем вся радость жизни, лишь он воспламеняет сердца, рождает желания, и тот, кто подобно мне выбрал эту дорогу, никогда не свернет с нее.