Маркиз Сад – Жюстина, или Несчастья добродетели (страница 29)

Ах ты, проказница, – сказал он на замыкающем звене цепи, то есть уже пребывая важнейшей частью своего тела во рту у Марты, – негодяйка ты этакая, ты будешь немедленно наказана за такую непристойность. Того, кто дал тебе жизнь, ты заставляешь целовать тебя в задницу! Осмеливаешься совать ему под нос свою тыльную часть! Бесстыдница! Сейчас я покажу, как издеваться над отцом!

И хотя Марта все еще продолжает его сосать, он хватает Розали и начинает хлестать ее многохвостной плеткой со свинцовыми бляшками на концах. Плетка раздирает кожу девочки, бедняжка вся в крови. И ни одна часть тела, по которой прошлась плетка, не минует страстных поцелуев, которые обрушиваются на нее тут же. Поверхность кожи, губы – все в засосах. За исключением, разумеется, переднего входа. Вскоре, не меняя положения, а лишь освободив свой бурав из губ Марты, злодей проникает в самый тесный приют наслаждений: ему отдается его дочь, он отдается Фьервалю, перед ним неповторимый зад Леоноры, который он покрывает жаркими поцелуями, а по правую и левую руку от него соответствующим образом расположились сестра и гувернантка. Чего же остается желать? Он все трогает, все целует, он рвет преграды, он входит все дальше и дальше, и так же глубоко погружаются в него. Сотни горячих поцелуев горят на коже всех участников этого торжества. И наконец, бомба взрывается: зад его дочери наполняется его семенем, и развратник вкушает самые утонченные удовольствия на лоне кровосмешения и позора.

Минуты отдыха следуют за этой оргией. Родена окружают со всех сторон – его ласкают. Одна стремится вернуть его к жизни бесстыдными жаркими поцелуями, другая сжимает его орган, обнажает головку, встряхивает ее, пощипывает, в то время как третья нежно лижет его заднее отверстие, четвертая подставляет его нечистым ласкам свой зад, а юный Фьерваль предлагает ему пососать свой член. От таких забот наш умирающий не может не воспрянуть. Каждый поздравил Марту (а это именно она теребила увядший было член Родена) с успехом.

– Вы хотите убить меня наслаждениями, – сказал Роден, – что ж, я согласен. Это завидная смерть. Селестина, прошу тебя, я хочу посмотреть, как ты отдашься юному Фьервалю. А сестра его пусть в это время встанет на колени между твоих ног и сосет твой клитор. Марта и Розали будут ласкать меня. Одна сзади, другая спереди, и я очень надеюсь, что мы, Селестина, сможем излиться с тобой одновременно.

Но Роден явно переоценил свои силы: в то время как его сестра разрядилась шесть раз кряду, бедный орган Родена выглядел весьма печально. Едва ли на четверть необходимой мощности.

– Давайте-ка, – предложил он тогда, – все по очереди принимайтесь меня сосать; пока рот одного будет заниматься моим членом, другой прижмется к моим губам, а язык третьего будет лизать мой зад. На все самые чувствительные отверстия будут воздействовать языки, а язык, как известно, хорошо способствует извержению семени.

Проект был принят к исполнению, но вопреки расчетам Родена время затянулось: битый час его орган покусывали, сжимали губами, лизали, сосали, пока наконец несговорчивая природа не уступила его желаниям. Он разрядился в рот своей дочери в то время, когда его собственный был отдан Марте, а в заду блуждал язык юного Фьерваля. Сестра же и Марта подставляли еще и зады свои его жадным рукам.

– Если есть в мире что-то безусловно прекрасное, – проговорил успокоившийся Роден, – так это распутство. Что еще может привести все ваши чувства в состояние такой сладостной истомы? Что еще на земле может переполнить нас таким ощущением счастья? Это распутство ломает и отбрасывает все погремушки детства, оно пробуждает в человеке любознательность и жажду действий. А коли так, разве не должны мы заключить отсюда, что природа создала нас с единственной целью – распутничать? Попробуем сравнить все другое с распутством, и вы увидите разницу. Вы убедитесь, что это единственное, чему предаются с таким самозабвением, с таким жаром. Власть распутства над душой такова, что, стоит ему лишь задеть человека, тот ни о чем другом больше не может думать. Взгляните на истинного распутника – вы увидите его либо погруженным в такую радость, либо готовящимся к ней. В полном пренебрежении ко всему, что не относится к предмету его наслаждений, он задумчив, углублен в самого себя, словно боится отвлечься на что-либо, не связанное с той жаркой страстью, которой он обуян. Тот, кто хоть однажды служил этому божеству, не подвластен никаким иным культам. Это единственное, чему мы должны жертвовать всем. Отвергнем же с презрением всякие помехи на этом пути и, чтобы еще раз подтвердить наше почитание этого божества, смело бросимся в океан самых разнообразных пороков! Ничего святого не может быть для нас, помимо того, что относится к распутству; мы чувствуем, дышим, живем только ради него. Есть, правда, глупцы, видящие в нем опасность. Как можно опасаться самого утонченного из наслаждений! А разве распутство – не самое утонченное? Без сомнения, да. Так как же может лучшее нести опасность? Быть ненужным, вредным для человечества? Скажу больше: если такая опасность и существует, не лучше ли предпочесть ее опасности воздержания, скуке благоразумия? Человек холодный и сдержанный – место отдыха природы, перерыв в ее деятельности. Чему способствует этот человек в вечном круговороте природы? Чему дает побудительный толчок? Что создает? Кому или чему служит? Никому и ничему. И если он сам ноль, то не достоин ли он осуждения? Не есть ли он бремя для общества?

Если в мире, на его несчастье, царят воздержание и умеренность, – все прозябает, все чахнет и вянет. Никаких волнений, никаких движений, иссякают силы, и наступает коллапс. Вот что не хотят понять наши моралисты, потому что все свои рассуждения они строят на религиозной основе и не могут представить себе нечто, не предусмотренное замыслами их Божества. Но Божество, этот плод разгоряченного людского воображения, никогда не принимается в расчет истинной философией.

Самая странная вещь заключается в том, что путы, которыми человек стремится стреножить распутство, служат ему как раз стимулами. Не является ли, к примеру, стыд первой из этих преград, одним из самых действенных побудителей распутства? Стыд – пружина сластолюбия и разнузданности. Нам не по душе, когда некто оказывается вдруг осведомленным о наших фантазиях, о тайных полетах нашего воображения. Это – наше, и любому, кто не мы, нечего туда соваться. Вот вам первый мотив сокрытия порочных поступков. Не хотят совершать перед всеми то, что всем знать не надобно. Но, набрасывая завесу, мы позволяем себе развернуться вовсю, увеличить излишества. Не сомневайтесь, распутства убавилось бы, окажись цинизм и развращенность в моде. Скрывают то, что выходит за рамки обычного, и первый, кто на заре человечества потащил самку под сень кустарника, был самым большим распутником в своем племени.

Так будем же распутничать, дети мои, предадимся всем мыслимым непристойностям, будем спариваться без правил и без ограничений, разорвем узду, мешающую нашим наклонностям, будем дорожить нашими вкусами, дабы еще и еще раз убедиться в том, что чем глубже мы погрузимся в разврат, тем легче мы приблизимся к счастью, которым сладострастие венчает тех, кто дорожит им и служит ему.

Здесь юный Фьерваль проявил явные признаки вожделения к Розали. И принялся целовать и гладить ее.

– Так возьми же ее, дурачок, – воскликнул Роден. – Неужели ты боишься уступить своим желаниям? Так-то ты слушал мою нынешнюю проповедь! Давай вонзай свой бурав в зад моей дочки, а я подержу ее для тебя: мне понравилось быть твоим сводником. Сестрица, пощекочи-ка ему зад, пока он будет совокупляться с моей дочерью, а ты, Марта, заставь его вылизать свой… Надо, чтобы он потонул в сладострастии, наш ангелочек!

И Розали, покорная воле отца и своему дочернему долгу, снова подверглась непристойному натиску. Она, для кого смыслом жизни была добродетель; она, которая высшим счастьем считала возможность удалиться в монастырь и посвятить себя Богу!

Фьерваль был краток: стремительно возбудившись, он так же стремительно и разрядил свое орудие. Роден, державший во время всей процедуры свою дочь на коленях и усиленно сосавший ее губы, захотел тут же испытать на вкус молоденький член, только что покинувший зад Розали. Он вылизал все до последней капли, и это занятие привело к тому, что он снова воспрянул духом. В результате он по очереди отведал прелести Марты и своей дочери, и именно в дочь он выпустил свой заряд, раздирая в то же время ногтями дивные ягодицы Леоноры.

После всех этих подвигов бравый наставник отправился в классы, а Жюстина, подавленная, удрученная всем, что она увидела, воскликнула:

– О Боже! Неужели я родилась лишь для того, чтобы постоянно жить среди преступлений и разврата! Сколько же можно испытывать мое терпение?

Не будь в ее сердце горячей привязанности к своей юной подруге, она, без сомнения, тут же постаралась бы бежать из этого нечестивого дома. Но, укрепленная добродетелью, она решила приложить все силы, чтобы вырвать Розали из логова разврата. И тут ей пришлось призвать на помощь все свое терпение, тем более что Роден собрался наконец выведать, что ему следует ждать от новой обитательницы его дома.