Маркиз Сад – Жюстина, или Несчастья добродетели (страница 28)

Вот так грязный развратник злоупотреблял людской доверчивостью, так обманывал родителей, которые при виде быстрых успехов своих детей в науках закрывали по своей дурацкой слепоте глаза на те ужасы, что творились в этом прославленном учебном заведении.

– О Небо! – проговорила Жюстина, когда отвратительная оргия кончилась. – Как можно так погрязнуть в разврате? Как можно находить радость в подобных истязаниях?

– Ах, ты еще не знаешь всего, – ответила Розали и, вновь приведя Жюстину в свою комнату, продолжала: – То, что ты смогла увидеть, поможет тебе понять, что подобным же образом мой отец обходится и с девочками, если сможет найти в них уступчивость. Он поступает с ними так же, как с последним сегодняшним мальчиком. Вот почему девушки остаются девственницами. Им не угрожает беременность, и ничто не помешает им выйти замуж. Не было года, чтобы он не попользовался таким образом половиной своих учеников и учениц. Ах, Жюстина! – проговорило это милое дитя, бросаясь в объятия своей подруги. – Да ведь я сама, я тоже жертва его разврата. Мне было семь лет, когда он совершил надо мной гнусное насилие, и с тех пор это происходит чуть ли не ежедневно.

– Подожди-ка, – прервала ее Жюстина, – но с тех пор, как ты достигла возраста причастия, тебе на помощь могла прийти Церковь. Почему ты не посоветовалась с исповедником?

– Ты, стало быть, не знаешь, – живо перебила ее Розали, – что, развращая нас, отец старался вытравить из наших душ все зачатки веры и запрещал всякое общение с Церковью. Да я и не представляю себе, в чем моя вера: меня ведь никто не наставлял в этом. То немногое, о чем говорил со мной отец, вызывалось лишь его опасениями, что мое невежество в этих материях изобличит его безбожие. Я ни разу в жизни не была на исповеди, у меня не было первого причастия. Он всегда умел выставить все эти вещи в смешном виде. Иногда он собирал вместе тех мальчиков и девочек, в ком был уверен, и устраивал долгие беседы, целью которых было совершенно задушить в наших душах семена религиозности и зачатки добродетели. Но были и такие, кого он никогда не приближал к себе. Либо по причине их слабостей, либо потому, что они никак не могли освободиться от предрассудков, навязанных им семейным воспитанием.

– Какая предусмотрительность! – воскликнула Жюстина.

– Так надо было, – продолжала Розали. – Он хотел чувствовать себя в полной безопасности среди тех стихий разврата, которым предавался. И как видишь, уже десяток лет он спокойно предается наслаждениям и никто его ни в чем не заподозрил.

Через несколько дней после этого разговора Розали позвала свою подругу:

– Пойдем, пойдем, Жюстина. Сейчас ты собственными глазами убедишься в том, чем занимается мой отец со своей сестрой, со мною и несколькими любимцами. Эти ужасы, надеюсь, убедят тебя в том, что я тебе рассказывала. Они покажут тебе, что может испытывать такая девушка, как я, в которую природа вложила самое неподдельное отвращение к тем вещам, коими она должна заниматься по своему долгу.

– Долгу! – воскликнула Жюстина. – Скажи лучше: по несчастью!

– Жестокий человек сделал все таким образом, что я должна себя вести так, если не хочу погибнуть. Но поспешим, – продолжала Розали, – вот запертый класс. Сейчас как раз то время, когда, распаленный предварительными церемониями, он явится сюда, чтобы здесь воздать себе за те ограничения, которые накладывают на него его осторожность и предусмотрительность. Зайди туда, где ты пряталась в тот день, и твоим глазам откроется все.

Чтобы изобразить перед читателями ту сладостную сцену, свидетельницей которой станет Жюстина, представим сначала исполнителей ролей.

Итак, ангелоподобная Марта, гувернантка Родена, которой, как мы уже говорили, было девятнадцать лет. Селестина, сестра того же Родена, Розали, его дочь, юный школьник, которому исполнилось шестнадцать и которого звали Фьерваль. Его пятнадцатилетняя сестра по имени Леонора. Это была восхитительная пара, соперничающая между собой в грациозности, красоте и приятности манер. Они были очень схожи между собой и влюблены друг в друга. Сейчас мы увидим, до какой степени использовал наш похотливый учитель эту кровосмесительную привязанность.

– Ну вот, теперь мы в полной безопасности, – проговорил Роден, тщательно запирая двери, – и можем смело заниматься только нашим славным распутством! Сегодняшняя порка привела меня в состояние… А впрочем, взгляните-ка!

С этими словами он выложил на стол свой крепкий, напрягшийся орган, который, казалось, уже готов был наброситься сразу на все зады. Пусть читатели свыкнутся с тем, что наш добрый Роден мог молиться только в этом храме. Частью по расположению, частью из благоразумия он запретил себе всякое другое наслаждение, зато в своем излюбленном деле он был на редкость изощренным фехтовальщиком.

– Ну что ж, ангелочек мой, – сказал он Фьервалю, награждая его нежным поцелуем и проводя языком по его зубам, – хотелось бы мне начать сегодня с тебя. Ты знаешь, как я тебя обожаю. Леонора, разоблачите-ка вашего братца, спустите с него штанишки. Вам это занятие очень идет. Пусть именно ваши ручки подадут мне такое лакомство, как задок этого прелестного ребенка. Великолепно: это именно то, чего я хотел.

И Роден целовал, щупал, пощипывал, раздвигал пальцами и сосал самую прелестную филейную часть, какую он только мог себе вообразить.

– А ты, сестрица, – последовало новое распоряжение, – пока я вылизываю этого прелестного юнца, встань перед ним на колени и пососи его как следует. Марта, задери-ка юбку Леоноре, пусть и ее задок окажется рядом с чудесным задочком ее братца. Меня порадует и распалит такое милое соседство… Вот-вот именно так. Нет, чего-то все же не хватает. Розали, оголи зад Марты и сама расположись так, чтобы я мог дотянуться до обеих ваших задниц.

В одно мгновение картина нарисована. Но желания переполняют Родена, у него слишком богатое воображение, чтобы тут же не предложить другие мизансцены.

Вот что представлял собой следующий вариант.

Его сестра, встав перед ним на колени, сосала его орган. Прямо перед его лицом расположились Фьерваль и Леонора, образовав двухступенчатую фигуру: Роден мог целовать и упругие полушария юноши, и щекотать языком маленькое отверстие девичьего зада. Слева и справа под его руками вздрагивали ягодицы Марты и Розали.

– Попробуем-ка еще одну вещь, – сказал Роден спустя минуту. – Надобно бы мне заняться поркой. Невероятно люблю это дело и никогда не могу им насытиться. Леонора, поцелуи, которые я только что запечатлел на вашем дивном задике, вызвали во мне жгучее желание обойтись с ним немножко посуровее. Но я бы предпочел, чтобы операцию начал ваш братец. Я возьму розги, расположусь сзади него и буду с ним очень строг, если ему вздумается обращаться с вами осторожно.

Позиции были заняты, но Родену этого показалось мало: ему надо было еще, чтобы Селестина ласкала его орган на ягодицах его дочери, а Марта обрабатывала бы розгами зад своего хозяина. Кто бы мог подумать! Фьерваль, достойный ученик своего учителя, не обнаружил ни малейшего стремления щадить собственную сестру. Возбужденный ударами, сыпавшимися на него, маленький распутник лупил свою сестрицу изо всех сил.

– А теперь, дружок, – проговорил Роден, – попользуйся своей сестричкой иначе, вставь свой инструмент ей в попку. Ничего нет слаще, чем влупить в зад, который только что сам порол!.. Подожди-ка, я буду твоим проводником. Я сам введу тебя туда и буду, так сказать, сводней в этом великолепном кровосмешении.

И, схватив молодого человека за член, он подтянул его к маленькому отверстию, смочил своей слюной то и другое, показал молодому человеку, как надо во время этого акта возбуждать рукой клитор своей подруги, а сам пристроился к нему сзади, чтобы исполнителя активной роли заставить одновременно играть и роль пассивную.

– Сядь-ка верхом на Фьерваля, – обратился он к Розали, – я полижу твой зад, пока буду накачивать этого молодца. А ты, Марта, продолжай сечь меня, а сестра моя пусть зажмет мою руку в своих ляжках.

– Ах, черт побери, какое наслаждение! – закричал развратник, смакуя новое блюдо. – Что может быть слаще этого? Есть кое-что, – ответил он тут же сам себе. – Розали, ты меня сейчас в этом убедишь. Твой дивный зад сейчас мне это докажет. Поменяем все это. Теперь я хочу побаловаться с моей дочерью.

– До чего же непостоянный, – проворчала Селестина, – ни на чем не остановится.

– Что ж делать, сестрица, если я такой испорченный! Но ты-то этим как раз и пользуешься! Да и разве пристало самой похотливой из женщин удивляться кое-каким капризам распутства!

Но подождите, – поспешил он добавить. – Прежде чем мы образуем группу, которая, конечно, будет стоить мне всей моей спермы, попорхаем еще с минуту друг по другу. Встаньте-ка все на колени перед канапе так, чтобы Леонора подставила мне зад, Фьерваль рот, моя сестра снова зад, а Марта опять же рот. Розали с моей машинкой в руках поведет меня от алтаря к алтарю, и я буду служить на каждом. Сразу же, как она меня пристроит, она заберется на софу и встанет передо мной на четвереньки так, что мне волей-неволей придется уткнуться лицом в ее зад и я буду лизать и его половинки, и расщелину между ними.