Маркиз Сад – Жюстина, или Несчастья добродетели (страница 27)

– А теперь, – произнес он, – приготовьтесь помучиться по-настоящему.

Розги пошли гулять по всему обнаженному телу. На этот раз было нанесено не менее двадцати ударов. Белоснежная кожа покрылась красными рубцами. Жюли плакала, слезы жемчужинами катились по ее дивной груди. Родена это еще более разъярило, теперь он ощупывал исхлестанные места, гладил их, пощипывал, словно готовя к новому испытанию. Его сестра возбудилась не меньше.

– Ты ее бережешь! – взвизгнула эта мегера.

– Нет, нет, – ответил Роден, и порка возобновилась с новой силой.

Показалась первая кровь. Роден окончательно обезумел, он буквально упивался результатами своей жестокости. Больше он не мог сдерживаться, его набухший орган выделил первую каплю нектара. Ведомый Селестиной, он приник к Жюли, к ее заду, который Селестина постаралась пошире раскрыть перед своим братцем. Распаленный содомит был уже у самой расщелины.

– Введи его туда, – прошептал он своей сестре, и вот головка громадной машины уперлась в маленькую розочку, раскрытую перед нею. И все-таки Роден не решился продвинуться дальше. Селестина вновь взбадривает его, и злодей возобновляет экзекуцию. Он уже не понимает, где он, что с ним. Он неистовствует, проклинает, богохульствует; он хлещет без разбора: по ягодицам, бедрам, пояснице, спине. С той же яростью неутомимая Селестина пытается выкачать из него сок, словно желает наполнить спермой брата целую лохань. И вдруг взбесившийся злодей останавливается: ему ясна необходимость сохранить силы для следующих операций.

– Одевайтесь, – говорит он Жюли, развязывая ее и сам приводя ее в порядок. – И помните, что, если ваши проступки повторятся, вы в следующий раз не отделаетесь так легко.

Жюли уходит, ей пора возвращаться в классы.

– Ты уж очень сильно за меня принялась, – упрекнул Роден сестру, когда они остались одни. – Еще бы немножко, и я бы спустил. Надо было только немножко сжимать да время от времени посасывать… Но как она хороша, эта девочка! Ты ею уже пользовалась?

– А разве здесь есть кто-нибудь, кто прошел бы мимо моих рук?

– Но ты совсем не беспокоилась, когда я ее порол.

– А что мне до шлюшки, которая заставила меня кончить. Я сама ее скоро отхлестаю за милую душу. О, ты еще не знаешь моего нрава: я ведь не менее жестока, чем ты… Ох, Роден, я вся горю! Займись, пожалуйста, моим задом хотя бы на минутку…

И, заняв то же место, какое она занимала перед экзекуцией, Селестина задрала юбку и подставила Родену свой зад. Без лишних церемоний Роден погрузился в него и с четверть часа шлифовал своим напильником. Плутовка играла ягодицами, стонала, пока, на время не насытившись, не отправилась за новой жертвой.

На этот раз она привела девицу в возрасте Жюстины. Она даже была похожа на нее во многом, хотя, конечно, природа не могла создать второй образец такой совершенной красоты и грации.

– Эме, – произнес Роден, – странно, что в вашем возрасте вас придется наказать так же, как наказывают маленьких детей.

– Мои годы и мое поведение никак не могут допустить этого, сударь, – твердо ответила девица. – Но у сильного всегда бессильный виноват.

– Что за дерзкий ответ, мадемуазель! – воскликнула Селестина. – Льщу себя надеждой, что такого ответа мой брат не простит.

– Она может быть теперь в этом уверена, – отвечал Роден, нетерпеливо распутывая шнуровку юбки.

– Но, сударь, я не предполагала…

Развратник, однако, не слушал ее. Быстро избавившись от всего, что мешало ему, он выставил себе на обозрение самый свежий, самый аппетитный девичий зад, какой он только мог увидеть.

– Эме, – сказал он, пытаясь заставить девушку склониться к креслу, – вы говорили мне как-то, что иногда мучаетесь кровотечениями. Я вас предварительно осмотрю и, если эта немочь и в самом деле серьезна, буду обходиться с вами более осторожно.

– Никогда, сударь, – негромким голосом возразила Эме, – никогда я не жаловалась ни на что подобное.

– Это не важно, – продолжал Роден, – все равно надобно, чтобы я вас обследовал.

С помощью Селестины бедная Эме тут же была поставлена на четвереньки, и вот уже Роден исследует, трогает, ощупывает в полное свое удовольствие самую очаровательную плоть, самые интимные прелести.

– В самом деле, – говорит Роден, – нет ничего, чего я опасался, все в отличном состоянии. Можем приступать к экзекуции.

Руки крепко схвачены, привязаны к кольцу, и красавица Эме в полной власти двух чудовищ.

– Начинай, сестрица, – говорит Роден. – Хотелось бы видеть, не помешает ли чувство сострадания исполнить тебе свой долг.

Сестра берется за розги, брат устраивается напротив и внимательно наблюдает: он хочет насладиться гримасами страха и боли на лице жертвы. Видно, что он не осмеливается онанировать, но рука его все время потирает то место панталон, под которым таится оружие со взведенным, готовым к бою курком.

Процедура начинается. Мадемуазель Роден, такая же свирепая, как и ее брат, наносит удары с не меньшим по крайней мере ожесточением. Но он, желая не пропустить ни единой подробности, все же придвигается к сестре, чтобы вернее судить о силе наносимых ударов, обагряющих кровью прелестную кожу. И вот, не находя в себе больше сил сдерживаться, он хватает новый пучок розог, отталкивает сестру и начинает бичевать бедняжку с такой яростью, что кровь хлещет изо всех пор. Бедная Эме уже почти не дышит, и то, что она все еще способна чувствовать боль, можно узнать лишь по конвульсивным движениям ее ягодиц. Они то расслабляются в промежутке между двумя ударами, то сжимаются при свисте розги. И другая попытка встречается подобным же образом: Роден приготовляется к настоящей атаке. Эме, словно угадывая его желание, в ту же секунду крепко сжимает ягодицы. В ярости Роден крепко бьет ее кулаком по пояснице, и она переламывается от боли. Но как только он предпринимает новую попытку, она распрямляется, и Роден снова терпит неудачу.

– А вот это, сударь, – говорит в конце концов Эме, – как мне кажется, совсем не то наказание, которое вы на меня наложили. Прекратите же, умоляю вас.

Взбешенный Роден возобновляет порку: две сотни ударов, нанесенных собственноручно, немного умеряют обиду, вызванную отказом. Но его разъяренный зверек по-прежнему стоит на задних лапах. Селестина хочет схватить его и ввести в ворота неприступной крепости.

– Нет, – говорит Роден, – прочь ее с моих глаз. Уводите эту строптивую девку, пусть посидит с неделю на хлебе и воде взаперти – будет знать впредь, как мне отказывать.

Опустив глаза долу, Эме покидает сцену, а неугомонный наставник требует теперь мальчика.

Селестина вводит пятнадцатилетнего школьника, красивого, как сам Амур. Роден сначала бранит его, а затем, к обоюдной, как оказывается, радости, ласкает и целует его, не забывая в то же время читать наставления.

– Вы заслужили наказание, – говорит Роден, – и немедленно будете наказаны.

И с этими словами – панталоны долой! Тут уже все полно интереса, ничем нельзя пренебречь, все завесы отброшены, все без исключения перещупано: зад, перед, ядра, живот, бедра, рот – все перецеловано, все испробовано. Роден угрожает, ластится, упрекает, льстит и хвалит в том сладчайшем смятении сладострастия, когда страсти подчиняются лишь органам тела, когда сластолюбец сожалеет лишь о том, что ему мало его рук, пальцев, губ, языка. Руки Родена стремятся пробудить в мальчике ту же похоть, что обуревает его самого, и он начинает мастурбировать своего пациента.

– Ну вот, – возглашает сатир, видя успех своих действий. – Вы уже в том состоянии, которое вам строго-настрого мною запрещено. Бьюсь об заклад: еще пара движений – и все брызнуло бы на меня.

Уверенный в этом эффекте, какой вот-вот произведут его манипуляции, распутник подается вперед, чтобы удостоиться такой чести, – рот его становится храмом, готовым к принятию этих дивных жертвоприношений. Руки его заставляют ударить этот фонтан, он ловит его струи, он глотает их, сам готовый разразиться подобным же извержением. Но нет, ему надо довести дело до апогея.

– Ах, так!.. Ну и достанется же вам сейчас за такую дерзость, – произносит он, поднимаясь и не думая вытирать влажные от пролившегося на них дождя губы. – Я вас накажу, накажу, накажу!

Взяв руки молодого человека, он связывает их и теперь может подарить себе весь алтарь. Он раскрывает его створки, он покрывает его поцелуями, он запускает туда свой язык и позволяет ему блуждать там сколько угодно. Роден опьянен похотью и жестокостью, он и в этот раз смешал вместе два этих чувства.

– Так, плутишка, – восклицает он, – надо с тобой полностью рассчитаться.

Розги поданы. Селестина сосет своего брата, а он хлещет мальчика розгами. Возбужденный на этот раз гораздо сильнее, чем только что уведенной Эме, он наносит ударов больше и бьет с большей силой. Мальчик плачет, Роден неистовствует. Но его призывают уже новые удовольствия. Ребенка отпускают, являются другие.

За мальчиком последовала маленькая девочка двенадцати лет, прекрасная как день. За ней – шестнадцатилетний школьник, за ним – четырнадцатилетняя девочка. Всего же в этот день с неизменной своей помощницей Роден подверг подобным наказаниям шесть десятков душ: тридцать пять девочек и двадцать пять мальчиков. Последний был настоящий Адонис: пятнадцать лет, поистине восхитительное телосложение. Здесь Роден не мог удержаться: пустив ему кровь, он захотел и овладеть им. Сестра содействовала ему в этом ужасном насилии. Роден, злобно ругаясь, бил в зад, врубался, рассекал, разрывал его и, наконец, извергнул в недра бедного ангелочка пенные потоки пожиравшего его весь этот день пламени. Мальчик был весь изодран, его надо было утешить. Ему надавали конфет, он успокоился…