Маркиз Сад – Жюстина, или Несчастья добродетели (страница 26)

Конечно, милая моя подружка, отец мой, как ты могла в этом убедиться, вполне мог бы обойтись без этих своих занятий, он мог не преподавать, не содержать пансион. То, что он за это взялся, объясняется двумя причинами. Хирургия, предмет его подлинной страсти, позволяет ему насладиться новыми открытиями. Он уже много преуспел в этой науке и, возможно, является сейчас самым знающим хирургом во всей Франции. Несколько лет он работал в Париже, пока не надумал переехать сюда. Здешний хирург по имени Ромбо находится под его покровительством и помогает ему в экспериментах. Ты хочешь знать теперь, милая подружка, что побуждает отца содержать пансион? Распутство, одно только распутство, и более ничего. Отец мой и моя тетка оба в равной степени преданы разврату и нашли в своих воспитанниках удобный предмет для удовлетворения своей похоти. У отца и тетки одинаковые вкусы, одинаковые наклонности, и они так спелись между собой, что нет ни одной девочки, которую бы брат не отдал бы сестре, и ни одного мальчика, которого бы сестра не предложила брату.

– И следствием этого, – воскликнула Жюстина, – несомненно, станет самое ужасное кровосмешение.

– Если бы они остановились на этом, – сказала Розали.

– Боже! Ты меня пугаешь.

– Ты, ангел мой, узнаешь все, – отвечала прелестная дочь Родена. – Да, я открою тебе все… Иди за мною… Сегодня пятница. Это один из тех дней, когда учитель наказывает провинившихся. Это день радости для Родена, он упивается наказаниями, которые накладывает. Здесь источник наслаждений. Идем, идем со мною: ты увидишь, как все это делается. Мы спрячемся в чуланчике рядом с моей комнатой; он как раз примыкает к кабинету, где это происходит. Только не вздумай шуметь и, упаси тебя Бог, рассказать кому-либо о том, что ты здесь увидишь и услышишь.

Разумеется, Жюстине было очень важно как можно больше узнать о нравах того, кто дал ей приют, и она решила не отказываться ни от чего, что поможет ей как можно шире распахнуть завесу. Она последовала за Розали; они очутились в крохотной каморке, отделенной от соседней комнаты дощатой перегородкой. Кое-где доски разошлись, и сквозь образовавшиеся щели можно было прекрасно слышать и видеть все, что происходит за стеной.

Мадемуазель Роден и ее брат находились уже на месте. Мы постараемся дать возможно более точный отчет о том, что довелось услышать и увидеть Жюстине. Они вошли в кабинет незадолго до появления Жюстины в чуланчике, и она не пропустила ничего серьезного из их разговора.

– Кого ты сегодня будешь пороть? – спросила женщина.

– Ах, как я хотел бы, чтобы это была Жюстина!

– Тебе так вскружила голову эта птичка?

– Ты же сама знаешь, сестрица. Я отделал тебя сегодня дважды, и оба раза воображал, что изливаюсь в нее. Думаю, что у нее должна быть очаровательная попка. Ты не можешь себе представить, как мне не терпится ею полюбоваться!

– Мне кажется, это не так уж трудно…

– Труднее, чем ты думаешь. Ее чудовищное упорство в добродетели, набожности, веру в предрассудки – вот что мне необходимо преодолеть. Если я не возьму штурмом эти крепости, я ничего не добьюсь.

– Проще взять штурмом саму Жюстину! В конце концов, ты можешь просто изнасиловать ее. Но я тебе обязательно помогу. Если не силой, так хитростью мы своего добьемся. Не ускользнет от нас эта шлюшка.

– А тебя она разве не привлекает?

– Она премилая, но я не вижу в ней никакого темперамента. Думаю, что ее внешность скорее способна зажечь мужчину, чем женщину.

– Ты права, меня она просто приводит в неистовство… Я… О… смотри-ка, поразительно!

И здесь Роден задрал юбку своей сестры и нанес ей несколько довольно крепких шлепков по ягодицам.

– Раскачай-ка меня, Селестина, – сказал он, – приведи меня в готовность.

И наш учитель, сев в кресло, вручил свой довольно вялый инструмент в умелые руки сестры. Та двумя или тремя движениями сразу же придала ему боевой вид. Роден, не опуская юбки сестры, не сводил глаз с зада распутницы. Он щупал его, раздвигал полушария; по тем поцелуям, которыми он осыпал эти прелести, можно было понять, какой властью располагает над ним этот трон любви.

– Возьми розги, – сказал, поднимаясь, Роден, – и поскорее испытай их на мне. Нет ничего на свете, что возбуждало бы меня сильнее. К тому же сегодня я, как никогда, нуждаюсь в этом: моя фантазия так разгорелась, что сил больше нет.

Селестина раскрыла шкаф и вынула из этого хранилища боеприпасов дюжину пучков розг. Выбрав, по ее мнению, лучший, она принялась хлестать своего братца. А он, держа в руке возбужденный орган и беспрестанно раскачивая его, вскрикивал в промежутке между ударами:

– Ах, Жюстина! Если б сейчас я держал тебя! Но я еще подержу тебя, Жюстина, ты это узнаешь. Никто не скажет мне, что приютил тебя задаром… Я горю страстью увидеть твой зад… Я его увижу… я его буду пороть, твой прекрасный задик, Жюстина… Я исхлещу его в кровь… Ты не знаешь, на что я способен, когда меня распаляет желание.

И тут Селестина вдруг прекратила свои манипуляции, оперлась руками о подлокотники кресла и, приподняв свой обнаженный зад, стала вызывать брата на бой. Но Роден хотел лишь размяться, он не намерен был сразу же истратить весь свой пыл. Поэтому он ограничился всего несколькими шлепками, несколькими укусами и скорехонько отправил свою соправительницу привести мальчиков и девочек, которых он сегодня решил подвергнуть наказанию. В этот миг передышки Жюстина бросилась в объятия своей подруги.

– Боже мой, – проговорила она, – ты слышала, какой заговор составили они против меня?

– Ах, девочка моя, – прошептала Розали, – очень боюсь, что тебе не удастся выпутаться. Иначе ты станешь первой, кто выйдет нетронутой из этого дома.

– Я смогу спастись, – сказала Жюстина.

– Это невозможно, – ответила Розали. – Его знание дает ему право держать всех взаперти. Этот дом подобен монастырю. Побег расценят как бегство воровки или совратительницы, и ты угодишь в Бисетр. Наберись терпения, дорогая моя, это лучший путь.

В это время шум за стенкой заставил наших лазутчиц приникнуть к перегородке. Селестина привела с собою девочку лет четырнадцати – светловолосую и красивую, как Амур. Бедное дитя, перепуганное тем, что ее ожидает, приблизилось со стенаниями к своему суровому наставнику и, вся в слезах, бросилась к его ногам, моля о снисхождении. Но эти слезы и страдания уже зажгли в Родене первые искры наслаждения – это можно было увидеть по его словам.

– Нет, нет, Жюли, – закричал он, – вы провинились уже не в первый раз… Я раскаиваюсь в своей доброте! Она привела лишь к тому, что множится число ваших проступков. Может ли их тяжесть позволить мне быть снисходительным, даже если б мне и захотелось?

– Не вздумайте этого делать! – воскликнула Селестина. – Вы только укорените в ней зло… Такой опасный соблазн для всего дома! Или вы забыли, что еще вчера эта маленькая пройдоха передала в дверях класса записку мальчишке?

– Уверяю вас, этого не было, – проговорила со слезами в голосе бедная овечка. – Это ошибка. Поверьте мне, сударь, я ни в чем не виновата.

– Конечно, не виновата, – торопливо прошептала на ухо Жюстине Розали, – не прими эти обвинения на веру. Они все выдуманы. Девочка эта – сущий ангел. Это все из-за того, что она не хочет уступить…

Между тем сестра Родена распустила шнуровку на юбке Жюли, и ее одежда упала к ногам. Затем верная помощница задрала ей рубашку, обнажив перед своим братцем пленительный тоненький стан девочки. В это же время распутник схватил девочку за руки и привязал их к кольцу, специально для этой цели вделанному в стоящий посредине кабинета столб для наказаний. Затем он окунул розги в чашу с уксусом, стремясь сделать наказание более мучительным для жертвы и возбуждающим для себя. Сестра же его опустилась перед ним на колени и принялась манипулировать его членом, подобно тому, как она это делала прежде. Роден готовился к жестокой и кровавой процедуре. Шесть не очень сильных поначалу ударов по обнаженному телу заставили Жюли задрожать. Несчастная не знала других средств защиты: она лишь томно повернула к своему истязателю милое личико, обрамленное великолепными волосами, и взглянула на него такими умоляющими, такими чудесными глазами…

Роден наслаждался картиной. Он пылал. Губами потянулся он к губам своей жертвы и… не осмелился прикоснуться к ним, не осмелился испробовать на вкус слезы, вызванные его неумолимостью. Он отважился лишь на то, чтобы одной рукой пробежаться по маленьким ягодицам. Какая белизна! Какая упругость! Какая красота! Розы и лилии, сорванные руками самих граций! Каким же надо было быть жестокосердным, чтобы обречь на мучения эти прелести, такие свежие, такие изящные? Что за чудовище может искать наслаждений среди слез и страданий?

Роден любовался! Глаза его блуждали по телу жертвы, руки оскверняли те цветы, которые жестокость побуждает сорвать. Он то раздвигает, то снова сжимает края восхищающего его ущелья, он подвергает внимательному исследованию все раскрытые перед ним прелести. Но хотя подлинный алтарь любви вполне в пределах его досягаемости, Роден, верный своему культу, не смотрел в ту сторону: он остерегался даже его внешнего вида. Наконец он разгорелся до предела: это выразилось в потоке брани, который он обрушил на голову бедного создания, трепетавшего в ожидании еще более жестоких мук. Но вот от упреков в глупости и угроз пришла пора переходить к делу. Роден, которого все еще продолжали возбуждать руки его сестры, буквально ослеп от предвкушения.