Маркиз Сад – Жюстина, или Несчастья добродетели (страница 24)

– Нет. Твое существование на земле теперь совершенно бесполезно и бессмысленно. Дни твои принадлежат мне, а мои права священны.

– Негодяй, твои страсти ослепили тебя.

– Сократ спокойно принял предложенный ему яд. Я тебе тоже предложил яд, почему же ты отвергла его?

– Боже мой, дитя мое, как можешь ты говорить так жестоко с той, которая носила тебя в своей утробе!

– Эта услуга ничего не дала мне. Ты заботилась не о моем существовании, а лишь о том, чтобы ублажить свою мерзкую расщелину. Тебе не в чем упрекать меня.

Его спокойный тон вдруг изменился, и он закричал:

– Иди за мной, шлюха, иди за мной! – И, схватив свою мать за волосы, потащил ее вон из комнаты.

Несколько кипарисов росло в маленьком, окруженном высокими стенами дворике. Именно туда притащил Брессак свою несчастную мать. Здесь, в этом непроницаемом убежище, царили холод могилы и безмолвие смерти. Здесь Жюстина под строгой охраной Жозефа и Жасмина ждала решения своей участи. Первое, что увидела госпожа де Брессак, была широкая, глубокая яма, приготовленная для нее. Потом ее глазам предстали четыре чудовищной величины дога. Их пасти были в пене, глаза горели – доги явно были некормлены. Брессак обнажил свою мать, сбросил все ее одежды. Его грязные пальцы шарили по гладкой коже несчастной женщины. Матереубийца крепко схватил сосок и повернулся к собакам:

– Апорт! – И одна из них прыгнула вперед, из белоснежной груди брызнула кровь. – Сюда, – говорил Брессак, щипля лобок, и – новый укус и снова кровь. – Они, надеюсь, ее разорвут и сожрут, – продолжал монстр, – привяжем-ка ее и посмотрим!

– Как, – восклицает удивленный Жасмин, – разве ты ее не огуляешь? Ну-ка вставь ей в зад, а я как следует искровеню ее, пока ты забавляешься.

– Добрая мысль, – соглашается Брессак, и забава началась: он содомирует мать, в то время как Жасмин колет ее в ягодицы и поочередно подставляет то одну, то другую клыкам свирепых псов.

– Ну-ка и с сосками сделай то же самое, пока я еще в ней, – распоряжается Брессак, – а Жасмин пусть вставит мне и пощупает хорошенько Жюстину.

Какая картина! Она недоступна взору людей, но Ты, Всемогущий Бог, Ты единственный, видящий это, что же Ты молчишь? Что же Твоя десница не бросит карающую молнию с небес и не испепелит всех этих нечестивцев?

– Хватит, а не то я кончу, – спустя несколько мгновений говорит Брессак. – Привяжем теперь эту тварь к деревьям.

Он сам подтаскивает к дереву и сам привязывает несчастную жертву, оставляя ей руки свободными и давая возможность двигаться на длину веревки.

– Великолепные половинки, – говорил злодей, с вожделением рассматривая окровавленные ягодицы своей матери. – Ах, какое мясо! Великолепный завтрак для моих собачек. Вот так-то!.. Собака помогла тебе распознать мой яд, и собаки же накажут тебя за это.

По тому, с какой яростью начинает он терзать ягодицы, грудь и все тело своей матери, кажется, что он хочет своими руками заменить собачьи клыки.

– Давай, Жасмин, спускай собачек. А ты, Жозеф, отведай-ка Жюстину любимым твоим манером. Потом мы дадим псам и ее, надо же, чтобы верная служанка ни в чем не отступилась от своей госпожи. Пусть они и в могиле будут вместе. Видишь, – повернулся он к Жюстине, – какая она глубокая и широкая, я подумал об этом.

Трепещущая Жюстина рыдает, умоляет о пощаде, но слышит в ответ лишь грубую брань и смех. Науськанные Жасмином собаки бросаются на госпожу де Брессак. Тщетно пытается она защищаться от них. Все ее движения только еще более разъяряют свирепых псов, и кровь бурным потоком хлещет на траву. Брессак совокупляется с Жасмином, а Жозеф содомирует Жюстину. Он в полном восторге от этой мерзости. Вопли нашей бедной сиротки смешиваются со стонами ее госпожи. Жюстина мало подготовлена к подобному обращению, и требуются все силы Жозефа, чтобы не дать ей вырваться. Этот дуэт страдальческих криков и стонов вызывает бурный экстаз у молодого графа – он наносит все более сильные и глубокие удары Жасмину, а мать его между тем готова испустить последний вздох, Жюстина оказывается в обмороке, и все это приводит к тому, что конвульсии высочайшего наслаждения сотрясают тело страшного злодея, которого когда-либо создала природа, – подлинного гения злодейства.

– Ну ладно, – говорит, придя в чувство, Брессак, – отлично отделали!.. Теперь надо кончать с одной и подумать об участи другой.

Госпожу де Брессак снова втащили в ее комнату, бросили на кровать, и недостойный сын ее, видя, что она еще жива, вложил в ладонь Жюстины тяжелый кинжал и, крепко сжав ее руку, заставил нанести смертельный удар прямо в сердце госпожи де Брессак. Последними словами госпожи де Брессак были слова, призывающие милость Божью на ее сына.

Обрызганная кровью Жюстина была почти без чувств.

– Ты видишь, – сказал ей варвар Брессак, – ты видишь, какое преступление ты только что совершила. Что может быть ужаснее такого убийства? И ты за него жестоко поплатишься… Тебя колесуют, тебя сожгут заживо.

И с этими словами он втолкнул Жюстину в соседнюю комнату и запер ее там, не забыв положить возле нее окровавленный кинжал.

Затем, распахнув двери комнаты, где лежала убитая, он созвал всю оставшуюся прислугу, открыл двери замка и, рыдая, рассказал, что чудовище в женском образе только что убило его дорогую матушку, что убийца вместе с орудием убийства взят им под замок и что он сейчас же призовет правосудие, чтобы оно справедливо воздало этому чудовищу за содеянное.

Но Бог-хранитель пощадил на этот раз невинность. Чаша страданий, правда, не была испита еще до конца; Жюстине предстояло испытать еще много превратностей судьбы, но на этот раз она оказалась спасена. Брессак в спешке не смог надежно запереть дверь, и Жюстина, воспользовавшись моментом, когда все собрались во дворе замка, тихо выскользнула из комнаты, спустилась в сад, увидела открытую в парк калитку, пробежала им и оказалась в лесу.

В отчаянии упала Жюстина к подножию деревьев и дала волю своей скорби. Деревья отзывались ее жалобам, земля вздрагивала от ее рыданий, трава блестела каплями ее слез.

– Боже, Боже мой! – рыдала Жюстина. – Ты этого хотел! В Твоих скрижалях было начертано, чтобы невинность стала орудием преступления. Но Ты простишь меня, и однажды я стану достойной Твоего снисхождения, которое Ты всегда оказываешь слабым и униженным душам, обожающим Тебя.

Между тем наступила ночь, и Жюстина не решилась идти далее. Она боялась, избежав одной опасности, встретиться с еще более страшной. Она бросила взгляд вокруг себя: кустарник оказался ей знакомым. И тут она узнала то место, где пряталась два года тому назад и где произошла роковая встреча, приведшая ее в замок де Брессак. Нечего говорить, что ночь, проведенная ею здесь, была одной из самых беспокойных ночей в ее жизни.

Однако, едва наступило утро, тревога ее усилилась. Ведь она находилась совсем недалеко от замка. Надо было спешить поскорее покинуть эти страшные места. Жюстина припустила во всю прыть, положив себе искать пристанища в первом попавшемся на ее пути доме. Дом этот оказался одним из первых домов городка Сен-Марсель, отстоящего от Парижа примерно на пять лье. Выглядел он великолепно. Жюстина постучалась, ей открыли. Она узнала, что здесь располагается школа господина Родена, в которой обучаются дети, собранные в это заведение со всей округи. Иные прибывали и за двадцать лье – на таком высоком счету было это училище. Учитель, господин Роден, был весьма сведущим человеком, особенно в медицине и хирургии. К тому же его школа давала солидные знания и по другим предметам, а также отличное воспитание.

– Заходите смелей, – ободрила Жюстину особа, открывшая ей дверь, – я догадываюсь, что вы ищете место, и не сомневаюсь, что господин Роден с радостью поможет вам. Это весьма порядочный человек. Все в Сен-Марселе в нем души не чают, он пользуется всеобщим уважением.

Жюстина не колебалась больше. Она вошла… А все, что она увидела, все, что она услышала, все, что с ней случилось в этом доме, вы узнаете из следующей, последней, главы нашего повествования.

Глава шестая и последняя

Что было предложено в новом пристанище нашей несчастной. Какого рода гостеприимством она пользовалась. Ужасное приключение

К тому часу, когда она предстала перед господином Роденом, содержателем пансиона и школы в Сен-Марселе, нашей героине исполнилось семнадцать лет. Красота ее расцвела совершенно: весь облик, несмотря на все перенесенные ею невзгоды, приобрел такие законченные черты, что ею можно было любоваться бесконечно.

– Мадемуазель, – обратился к ней чрезвычайно почтительным тоном Роден, – вы, несомненно, обманываете меня, представившись мне как ищущая место служанка. Это никак не вяжется ни с вашим прекрасным сложением, ни с вашей нежной кожей, ни с вашими сияющими глазами, ни с вашими великолепными волосами; ваша безупречная манера общения, безусловно, превосходит то, что необходимо особам, идущим в услужение. Нет, мадемуазель! Столь щедро одаренная природой, вы не можете быть жертвой роковых обстоятельств, вы не из тех, кому пристало выслушивать приказания. Скорее я могу ждать от вас распоряжений и с готовностью исполнять их.

– О сударь, и все-таки я не могу не жаловаться на судьбу!