Маркиз Сад – Жюстина, или Несчастья добродетели (страница 22)

Нет, нет, Жюстина, природа не дает нам возможности совершать преступления, разрушающие ее хозяйство. Разве не вполне очевидно, что у самого слабого нет возможности хоть как-то задеть самого могущественного. Кто мы по отношению к природе? Могла ли она, создавая нас, вложить в нас способность вредить ей? Не является ли акт убийства одним из тех действий, что служат исполнению ее желаний, позволяющих этим действиям никогда не прекращаться?

Можно ли повредить природе, подражая ей? Может ли она оскорбиться, видя, как человек делает то, что она совершает ежедневно и ежечасно? Раз доказано, что природа может созидать, лишь разрушая, разве не в ее целях множить число разрушений? И потому человек, со страстью и беспрестанно творящий смертоубийства, не самый ли угодный для нее человек? Первейшее и самое прекрасное качество природы – ее постоянная изменчивость, ее постоянное пребывание в движении. Но это движение – всего лишь цепь постоянных преступлений. Только благодаря им она и существует. Она живет, она поддерживает, она упрочивает себя только силами разрушительными. Повторю еще раз: существо бездейственное, бесхарактерное, вялое, иными словами, существо добродетельное, несомненно, ничего не стоит в глазах природы, ибо его апатия, его безразличие, его бездейственность погружают природу в хаос и нарушают установления космоса. Итак, быть – значит совершать преступления. Я совершаю преступления – следовательно, я существую, служу природе, следую ее предначертаниям, исполняю ее желания.

Но существо, которое мне предстоит разрушить, моя мать. Вот второй угол зрения, под которым мы должны рассмотреть понятие убийства.

Не приходится сомневаться, что единственный мотив супружеского соития есть наслаждение, ожидаемое матерью от этого акта. Это установленный факт, и я спрашиваю: откуда же родиться признательности в сердце плода этого чисто эгоистического акта? Для кого же старается мать – для себя или для своего ребенка? Думаю, что это вопросы риторические. Однако дитя появилось на свет, мать его вскармливает. Есть ли в этой второй операции основание для благодарности, которое мы ищем? Уверен, что нет. Если мать оказывает подобную услугу своему ребенку, то ею движет совершенно естественное желание освободить свои железы от молока во избежание угрозы серьезного заболевания. Она уподобляется самкам животных, которых молоко убило бы, если бы они не начинали тотчас же от него освобождаться. Где еще найдут они столь легкий способ избавиться от угрозы своему здоровью и даже самой жизни? Следовательно, не дитя должно быть благодарно матери, а, напротив, мать должна быть благодарна своему ребенку за столь огромную услугу. Итак, ребенок родился, выкормлен, а мы пока так и не нашли ничего, за что он должен бы благодарить свою мать.

Ну а как быть с заботами, говорите вы мне, которыми окружен ребенок в пору, наступающую после раннего детства? Да никак! Поскольку и здесь нет иного мотива, кроме материнского тщеславия и гордыни. Ведь и здесь молчаливая природа не повелевает женщине более того, что она повелевает самкам животных. Ничего сверх необходимых забот о жизни ребенка и собственном здоровье. Это такой же механизм, который порождает сожительство виноградной лозы и молодого вяза. Сверх этого, говорю я, природа не предписывает ничего. Мать может бросить дитя, ребенок вырастет и окрепнет без нее. Так растут детеныши животных, когда их отнимают от сосцов. Для женщины это скорее дело привычки, соблюдение внешних приличий: пользы теперь от материнского попечения нет никакой. Мать только подавляет инстинкты в ребенке, мешает ему стать самостоятельным, постоянно регулируя его поведение.

И я спрашиваю, неужели и за это ребенок должен быть признателен своей матери? Между тем он достиг возраста созревания. Какие же мысли придут ему в голову, если он способен размышлять? Что он должен чувствовать по отношению к той, что, как говорится, подарила ему жизнь? Решусь сказать – отчужденность, если не ненависть: она передала ему свои недуги, свою дурную кровь, свои пороки, да и саму жизнь он получил от нее лишь для того, чтобы быть в этой жизни несчастным, неудовлетворенным. О какой же благодарности можно тут говорить, если куда более оправданным выглядит зарождение самой глубокой неприязни? Вот и выходит, что во всех случаях, когда сын может распорядиться жизнью своей матери, он должен это делать без малейшего угрызения совести. Наоборот, он должен поступать решительно, ибо такую женщину можно только ненавидеть, а ненависть ведет к желанию отомстить, а мстительность насыщается убийством. Пусть же безжалостно уничтожает он это создание, по отношению к которому он воистину не имеет никаких обязательств: пусть смело рвет грудь, вскормившую его. Это не большее преступление, чем убийство другого подобного себе существа, а то, что такое убийство не преступление, уже было доказано. Отбросьте наконец всякие размышления о родственных связях и мнимом долге по отношению к вашей матери, отцу, супругу, детям и т. д. Внемлите доводам разума, и вы увидите, что вы одиноки в этом мире. Все эти химерические связи выдуманы людьми, которые, родившись слабыми, ищут, за что бы им уцепиться в этом суровом мире.

Отбрось же эти предрассудки, Жюстина, слушай меня, и счастье твое обеспечено.

– О сударь, – отвечала бедная девушка, приведенная в ужас услышанными рассуждениями. – Равнодушие природы, о котором вы говорили, есть лишь результат ухищрений вашего ума. Но вы прислушайтесь к вашему сердцу, и его голос произнесет решительный приговор всем фальшивым доводам порока и разврата. Сердце – это орган, к которому природа, оклеветанная вами, зовет вас прислушаться. И когда вы услышите голос своего сердца, вы устыдитесь того преступления, которое вы задумали. Ах, сударь, оберегайте, сохраняйте дни вашей матушки, вашего нежного и любящего друга. Иначе вы и сами погибнете в муках раскаяния и угрызений совести: каждый день, каждую минуту вам будет являться образ той, кого свела в могилу ваша слепая ярость. Вы будете слышать ее жалобный голос, произносящий те ласковые имена, которыми она награждала вас в детстве. Она будет являться вам при ваших пробуждениях, она будет мучить вас в ваших сновидениях, она будет погружать свои персты в кровавые раны, нанесенные вами. Ни одного светлого дня не будете вы знать на земле, все ваши наслаждения окончатся, все ваши мысли смешаются. Рука небесного Провидения, о котором вы так несправедливо судите, неизбежно отплатит вам и отравит ваши дни. Вы не сможете пожинать плоды вашего преступления и умрете от смертельной тоски, от раскаяния, что совершили его.

Жюстина лила горькие слезы, произнося эти последние слова. Она стояла на коленях перед чудовищем, слушавшим ее с миной, где были смешаны гнев и презрение. А она заклинала его всем, что может быть для него свято, отказаться от ужасного замысла, тайну о котором она клялась блюсти до конца своей жизни. Невинное создание, она не представляла, до какой степени доходят страсти в таких преступных душах, какою была душа Брессака. Ей не было ведомо, что целомудренность, сострадание чужды злодейскому сердцу, действуют на него словно бич погонщика и лишь усиливают стремление осуществить свой проект на деле. Истинным ценителям разврата нравится, когда их клеймят позором, упрекают в бесчестии, взывают к совести – это наслаждение для души извращенной. Разве не знаем мы алчущих пыток, уготованных им людским правосудием, тех, кто поднимается на эшафот, как на колесницу славы, и идет навстречу гибели с той же дерзостью, с какой совершал ужасные преступления? Таков человек на последней ступени испорченности. Таков Брессак.

– Вижу, – холодно вымолвил он, вставая с кресла, – что обманулся в своих ожиданиях. Но мне досадно больше за вас, чем за себя. Я отыщу другие пути, а вы в результате потеряете очень много, ничего не выиграв для своей госпожи.

Эта угроза переменила весь ход мыслей Жюстины. Отказываясь от предложенного ей преступления, она слишком рисковала сама, не отвращая, однако, неминуемой гибели своей госпожи. Соглашаясь же на пособничество, она укрывала себя от ярости Брессака и, возможно, спасала маркизу. Эти мысли мгновенно пронеслись в голове Жюстины, и она решилась согласиться на все, но не сразу, чтобы внезапная перемена ее настроения не показалась подозрительной. Поэтому она искусным образом вынудила Брессака повторить часть своих максим, потом задумалась, как бы подыскивая верный ответ. Брессак решил, что она побеждена, и распахнул ей навстречу свои объятия. Какая радость для Жюстины, если бы не повод, вызвавший этот жест! Но пришли другие времена: ужасное поведение этого человека, его замысел матереубийства испарили из сердца Жюстины последние чувства. Холодно взирала она на недавний предмет своего поклонения и видела в нем только отъявленного злодея, недостойного ее сердца ни на одно мгновение!

– Ты первая женщина, которую я обнимаю, – сказал Брессак, пылко прижимая ее к своей груди. – Ты прелестна, дитя мое. Лучи философии наконец-то просветили твой ум. Да и возможно ли, чтобы такая очаровательная головка так долго оставалась во мраке предрассудков? Ах, Жюстина! Светоч разума рассеял тьму, в которой ты пребывала! Теперь ты все видишь ясно, ты поняла, что преступлений нет и священный долг личного интереса победил наконец жалкие убеждения добродетели. Нет, решительно ты ангел, и я не знаю, что может помешать тому, что так и толкает меня переместить свои вкусы.