Маркиз Сад – Жюстина, или Несчастья добродетели (страница 21)

Юный негодяй покинул наконец поле сражения, ничуть не обеспокоенный положением почтенной дамы, а Жюстина осталась с нею, чтобы привести ее в чувство и утешить, если это окажется возможным.

Наши читатели легко представят себе, как это происшествие потрясло нашу неудачливую героиню. Как она стремилась вытравить из своего сердца постигнувшую ее ужасную страсть. Но любовь – болезнь почти неизлечимая: чем больше предпринимаешь усилий, чтобы погасить ее, тем ярче разгорается ее пламя. Никогда гнусный Брессак не представал в глазах бедной девочки столь привлекательным и любимым, как в те минуты, когда разум настоятельно требовал от нее ненависти и презрения.

Глава пятая

Замысел отвратительного преступления. Попытки его предотвратить. Рассуждения преступника. Подготовка и осуществление этой мерзости. Побег Жюстины

Два года прожила Жюстина в этом доме, терзаемая теми же огорчениями и утешаемая все тою же надеждою, когда нечестивый Брессак, полагая, что теперь он может быть в ней уверен, решил поделиться с нею своими гнусными замыслами.

Случилось это в пору их пребывания в деревне, когда Жюстина оставалась одна подле своей госпожи, – старшая камеристка по каким-то неотложным делам задержалась в Париже. Как-то вечером, едва Жюстина вернулась от госпожи к себе, Брессак постучал в ее дверь и попросил уделить ему время для очень нужной беседы. Как можно было отказать ему! Он вошел, тщательно закрыл за собою дверь и, устроившись рядом с Жюстиной в кресле, начал так:

– Послушай-ка, Жюстина. – Он на мгновение замолчал, словно обдумывая дальнейшее. – Я должен тебе сказать чрезвычайно важную вещь. Поклянись, что никогда никому меня не выдашь.

– О сударь! Неужели вы считаете меня способной обмануть ваше доверие?

– Ты не знаешь, чем ты рискуешь, если я увижу, что допустил ошибку, открывшись тебе…

– Самым ужасным для меня была бы утрата вашего доверия. Ничем более страшным мне нельзя угрожать.

– Дорогая моя, – продолжал Брессак, трогая руку Жюстины, – ты знаешь, как я ненавижу свою мать… Так вот… Признаюсь тебе: я приговорил ее к смерти, и ты должна мне помочь…

– Я? – воскликнула, отшатнувшись от него, Жюстина. – О сударь! Как вы могли решиться на такой поступок? Нет, нет, если надо, располагайте жизнью моею, но только не настаивайте на моем соучастии в этом задуманном вами ужасном преступлении!

– Выслушай же меня, Жюстина, – сказал Брессак, ласково привлекая ее к себе. – Я предполагал, что ты встретишь это с отвращением, но ты умна, и я льщу себя надеждой, что смогу доказать тебе, что преступление это, которое кажется тебе чудовищным, в сущности, весьма простая вещь.

Два злодеяния предстали здесь твоему незрелому мировоззрению: уничтожение существа, подобного нам, и то умножение зла, которое, по твоему мнению, в результате этого уничтожения непременно произойдет.

Что касается уничтожения себе подобных, моя милая девочка, да будет тебе известно, что это преступление мнимое: уничтожение вообще не во власти человека. В самом крайнем случае он может лишь изменить форму существования, но заставить жизнь исчезнуть он не в силах. Все формы жизни равны в глазах природы, ничто не пропадает в ее гигантском горниле. Там идет непрекращающаяся плавка. Различные части материи исчезают в ней и появляются вновь, но уже в ином обличье. Что природе наши поступки? Ни один из них не может ее задеть, ни один не оскорбит ее величественности, все они одинаково безразличны ей. Ее рука не дрогнет от того, что эта куча плоти, представляющей собой двуногое существо, завтра переплавится в тысячи насекомых. Осмелимся ли мы утверждать, что создание этого двуногого стоит ей больше, чем изготовление мириадов червей, и что именно двуногое животное интересует ее более всего? Когда меня убедят в превосходстве нашего существования, когда мне докажут, что оно чрезвычайно важно для природы, тогда я, пожалуй, соглашусь, что убийство – преступление. Но пока самые глубокие исследования показывают, что и самые сложные творения живут по тем же законам, что и самые простые, я никогда не соглашусь с тем, что превращение одного из этих творений в тысячи других может как-то помешать целям природы.

Все животные, все растения растут, потребляют пищу, разрушаются и вновь возникают, не зная подлинной смерти, полного исчезновения, а лишь бесконечное число раз видоизменяясь. Всякий организм, говорю я, который сегодня предстоит перед нами в одном виде, а через несколько лет предстанет в другом, может некой прихотливою волей изменяться по тысяче раз на дню, ничуть не оскорбляя этим законов природы. Надо только тем действием, которое очень несправедливо называют преступным, вызвать к жизни энергию созидательного разрушения. Глупец же или равнодушный не решается ни на какие изменения. Более того, он еще гордится своим бездействием, он считает, что акт разрушения может быть только преступным актом. Да, дорогая Жюстина, мы не делаем ничего, что бы не было нам внушено природой. Страсти человеческие всего лишь средства выполнить ее предначертания. Ей нужно, чтобы на свет явилось новое существо, – она внушает нам любовь, и это существо рождается на свет – это созидание. Она нуждается в разрушении – роняет в наши сердца семена мщения, скупости, тщеславия, страсти к наживе, и вот происходит убийство. Но она всегда старается ради самой себя, а мы становимся, сами этого, может быть, не сознавая, лишь проводниками и исполнителями всех без исключения ее капризов.

Законам природы подчинено все в мире. Но если стихия действует, совершенно не принимая во внимание частные интересы людей, люди, также подвергаясь различным воздействиям материи, вправе использовать все дарованные им способности для своей безопасности и благоденствия. Как же можно после этого говорить, что человек разнузданный, подчиняющийся страстям, может своим поведением вызвать гнев природы, коли она сама внушила ему эти страсти? Может ли слепое орудие узурпировать права владельца этого орудия? Так убедимся же наконец, что жизнь человеческая подчинена тем же общим законам, что и жизнь животных, – по этим общим законам рука природы управляет всем миром. Решимся ли мы утверждать, что человек, смело распоряжающийся жизнью животных, не может распорядиться жизнью себе подобного? Это утверждение обличает лишь человеческое себялюбие и людскую гордыню. Все животные предоставлены собственной осторожности, ловкости, силе, всем им предоставлены равные права быть и жертвой, и убийцей. Все они равно получили от природы право корректировать процессы этой природы настолько, насколько им позволяют их способности. Мир перестал бы существовать, если бы не было такого права: каждое движение, каждое действие человека меняют строй какой-то части материи и отклоняют от обычного течения общие законы движения. Сближая эти понятия, сопоставляя последствия, мы приходим к выводу, что человеческая жизнь зависит от этих общих законов и ничего нет противоестественного, если эти законы чуть-чуть корректировать тем или иным способом, доступным для человека. А из этого становится ясно, что каждому человеку дано право распоряжаться жизнью себе подобного и пользоваться этим правом настолько, насколько позволяют ему это силы, дарованные природой.

Убедил ли я тебя теперь, Жюстина, что жизнь даже самого важного из людей природе совершенно безразлична? Если природа оставила за собой особенное попечение о человеческой жизни, то получается, что способ, к которому прибегают, чтобы узурпировать ее права, будет выглядеть равно дурно независимо от того, направлено ли это действие на сохранение чего-либо или на разрушение. И если я остановлю камень, готовый размозжить голову моему соседу, я совершу такое же преступление, как если бы вонзил кинжал ему в спину. С этого момента я колеблю законы природы, с этого момента я присваиваю себе ее права, продлевая ту жизнь, которой могущественной рукой природы уже был намечен предел. Копыта взбесившейся лошади, жала змеи, укуса ядовитого насекомого достаточно, чтобы покончить с существом, кажущимся нам столь могущественным и жизнь которого имеет в наших глазах огромную ценность. Так не абсурдно ли полагать, что наши страсти совершенно законно распоряжаются явлениями, которые зависят от столь случайных и ничтожных вещей? А не есть ли наши страсти такие же проводники воли природы, как насекомое, смертельно жалящее человека, или растение, отравляющее его? Я не считался бы преступником, останови я, если б у меня достало на это сил, течение Нила и Дуная. И я буду им признан, если отвращу несколько капель крови от течения по предназначенному им пути! Нет ни единого существа в мире, не подчиненного могучей власти природы; нет никого, кто мог бы, каким бы могучим и уверенным ни казалось нам его действие, расстроить планы природы, потрясти порядок, установленный во вселенной.

Я разрушил некий субъект – он мертв. Но элементы, из которых он был образован, разве не существуют по-прежнему в мире и разве теперь они не столь же необходимы великому механизму Вселенной, как и тогда, когда они составляли существо, разрушенное мною? Жив ли, мертв ли человек, ничто не изменилось в мире, ничто не исчезло из него. Было истинным богохульством отваживаться утверждать, что столь жалкие существа, как мы, могут каким-либо образом поколебать мировой порядок и подменить собою природу. Допустим на минуту, если вам это угодно, что нас обяжут беспрестанно творить добро. Ho обязанность эта должна быть несколько ограничена: добро, получаемое обществом от существования того, кто весьма меня смущает, не равно, разумеется, тем неудобствам, которые я испытываю от срока жизни этого человека. Зачем же мне продлевать его дни, когда они имеют весьма сомнительную ценность для других и ложатся тяжким бременем на меня? Пойду дальше: если убийство зло, то оно остается таковым во всех случаях, при любых условиях. Тогда все властители, все народы, играющие человеческой жизнью в своих интересах, – словом, все смертоубийственные мечи, опускающиеся на голову человека, преступны или равным образом невиновны. Если они преступны, то и я могу быть таким же, так как сумма страстей и интересов народа слагается из страстей и интересов частных лиц, и нельзя позволять народу приносить себя в жертву ради своих страстей или своих интересов, не позволяя в то же время поступать подобным же образом и отдельным особям, этот народ составляющим. Предположим теперь второе: все они невиновны. Чем же рискую я во всех тех случаях, когда моя страсть или мои интересы побуждают меня к таким поступкам? И какими глазами посмотрим мы на того, кто осмелится назвать эти действия преступными?