Маркиз Сад – Жюстина, или Несчастья добродетели (страница 20)
О Жюстина! Моя единственная мораль заключается в том, чтобы делать все, что мне делать угодно, и никогда ни в чем себе не отказывать. Мои добродетели – это пороки, а преступными для меня являются ваши добрые поступки. То, что вам кажется благопристойным и почтенным, во мне вызывает омерзение, ваши благие намерения меня отталкивают, а ваше добролюбие внушает мне ужас. И если я еще не вышел, подобно Кер-де-Феру, грабить и убивать на большую дорогу, то это лишь потому, что я богат и могу наслаждаться возможностью причинять зло, не подвергая себя большим опасностям.
У мягкосердечной Жюстины не было достаточных средств для опровержения столь сильных аргументов. Она отвечала лишь потоками слез. Это средство беззащитных, видящих, как у них похищают утешавшую их химеру. Они не решаются восстановить здание, только что уничтоженное холодным философом, но они его оплакивают. Пустота на его месте приводит их в ужас. Не пользуясь, в отличие от людей могущественных, наслаждениями деспотизма, они страшатся рабства, понимая, что их тиран свободен от всяких сдерживающих пут.
Ежедневно Брессак, используя подобные средства убеждения, старался развратить Жюстину, но цели своей окончательно так и не добился.
Бедняжка цеплялась за добродетель по необходимости: судьба, отказав ей в способности к преступлению, избавила ее в то же время и от стремления стряхнуть с себя ярмо, которое является, по сути, издержкой печального существования и накладывается на подобных ей обществом. Вот и вся тайна добродетельной нищеты.
Рассудительная и сострадательная госпожа де Брессак и не подозревала, какие несокрушимые системы возводил ее сын для оправдания тех пороков, которым он предавался. Она просто проливала горькие слезы на груди преданной Жюстины, полюбившейся ей и своим умом, и мягкосердечием. Именно ей поверяла госпожа де Брессак все свои горести.
Между тем поведение сына по отношению к ней преступало все мыслимые пределы. Юный граф решил больше не стесняться: он не только окружил свою мать всей той сволочью, что служила для его утех, но дошел в своем исступлении и дерзости до того, что объявил этой почтенной даме, что если она и впредь будет препятствовать его забавам и осуждать его вкусы, то он докажет ей все их очарование умиротворением своей плоти прямо у нее на глазах.
И вот здесь та пунктуальность, которую мы приняли за непреложное правило, тяжким грузом ложится на наши добродетели. Но что делать: надо приступать к изображению. Мы обещали быть правдивыми. Всякое умолчание, всякая вуаль, наброшенная на картину, нанесет вред нашим читателям, чье благорасположение нам куда важнее, чем все предрассудки расхожей морали.
Госпожа де Брессак имела обыкновение проводить дни Пасхи в своем имении. Здесь ей было спокойнее, да и местный священник своей мягкостью, даже некоторой робостью пришелся ей по душе. Итак, госпожа де Брессак отправилась в путь, взяв с собой лишь двух-трех слуг да Жюстину. Но сын ее, никак не намереваясь скучать, пока его мать будет общаться с ненавистным ему Богом, захватил с собою целый поезд камердинеров, лакеев, посыльных, секретарей, жокеев – словом, всех тех, кто обслуживал его, доставляя ему известные нашим читателям радости. Это не понравилось госпоже де Брессак: она осмелилась заметить сыну, что для недельного пребывания в замке вовсе не требуется тащить за собой такую толпу. Высказала она все это к тому же весьма строгим, повелительным тоном.
– Послушай-ка, – сказал Брессак Жюстине, невольно ставшей выразителем настроений своей госпожи. – Скажи моей матери, что мне не понравился тон ее разговора со мною… Пришло время проучить ее и исправить. Так вот, несмотря на все ваши богомольные церемонии, которыми она занималась сегодня утром с тобою, и на то, что на тебя, как я вижу, нисколько не подействовали мои увещания и ты по-прежнему остаешься добродетельной ханжой… Несмотря, говорю, на все это, я намерен тотчас же при тебе дать ей маленький урок, после которого, надеюсь, она забудет о своих упреках.
– О сударь!
– Выполняйте. Если я приказываю, никаких возражений быть не может!
Ворота замка были заперты. Двум слугам, поставленным у ворот, приказано было отвечать всем, что госпожа уехала в Париж. Брессак поднялся в покои своей матери с верным Жасмином и еще с одним своим миньоном по имени Жозеф, красивым, как ангел, безжалостным, как палач, и с мужскими статями, как у Геркулеса.
– Мадам, – сказал Брессак, отворяя двери, – сейчас вы убедитесь, что я сдержу свое слово и смогу показать вам, в какой восторг погружают меня те эксцессы, против которых вы упорно боретесь. Уверен, что после этого всякое противодействие с вашей стороны прекратится.
– Но, сын мой…
– Молчите, мадам. Не воображайте себе, что пресловутое звание матери дает вам какие-то права на меня. В глазах людей, подобных мне, совокупление с мужем для того, чтобы потом родить ребенка, не представляется никакой заслугой, и никого ни с кем ничем не связывает. Сейчас вы поймете, в чем дело, мадам. Когда вы осуждали мои пристрастия, я убеждал вас понять их и примириться с ними. Теперь вы увидите, что эти наслаждения слишком велики, чтобы отказываться от них, и наконец-то предпочтете, надеюсь, это блаженство страсти смешной строгости своих запретов.
С этими словами Брессак, предварительно распорядившись закрыть в спальне все двери и окна, приблизился к ложу, на которое госпожа де Брессак только что прилегла отдохнуть от утренних молебствий. Грубо схватив ее и не давая подняться, Брессак приказал Жозефу держать госпожу, а сам приготовился, расположившись совсем рядом с нею, предоставить свой зад в распоряжение всегда готового к таким услугам Жасмина.
– Наблюдайте, мадам, – произнес злодей, – внимательно наблюдайте, прошу вас, эти телодвижения… Наглядитесь вволю на тот экстаз, в который погрузят меня мощные удары моего любовника, посмотрите, как поднялся мой член… Постойте-ка! Жозеф вполне может удерживать вас одной рукой, а другой он поможет мне извергнуть на ваши мясистые ягодицы сперму. Вас увлажнит мой сок, мадам. Он оросит вас, и это, быть может, напомнит вам счастливые минуты, когда мой весьма почтенный батюшка мял ваше брюшко. Но, Жюстина, что я вижу! Ты отвернулась! А ну-ка живо ляг рядом со своей госпожой и помоги Жозефу держать ее.
Невозможно с первого взгляда разобраться в том, что испытывали разные персонажи этой сцены. Но приглядимся: Жюстина, вся в слезах, покорилась страшному приказу, госпожа де Брессак бранилась, а Жозеф, разгоряченный увиденным, раскачивал свой чудовищный член, который только и ждал, куда бы проникнуть; Жасмин натягивал своего господина, а гнусный Брессак уже готовился брызнуть соком на белоснежную кожу родной матери.
– Одну минуту, – сказал вдруг он, отодвигаясь чуть в сторону. – Тут надо кое-что изменить. Жозеф, возьми-ка розги и доставь мне удовольствие видеть, как ты будешь сечь мою матушку. Только не щади ее, прошу тебя. А вы, Жюстина, возьмите у Жозефа мой член и направьте его к ягодицам вашей патронессы. Только раскачивайте его так, чтобы из него брызнуло как раз в тот момент, когда на ягодицах моей мамочки от усилий Жозефа выступит первая кровь.
Увы! Все было исполнено в точности. Госпожа де Брессак кричала от боли, кровопийца Жозеф буквально раздирал ей кожу своими ударами. Жасмин, излившись в зад своего гнусного хозяина, пришел на смену Жозефу, взяв у него пучок розг. Жозеф заменил Жасмина и принялся за их общего хозяина, а Жюстина неловкой рукой продолжала его мастурбировать.
– Сударь, – простонала госпожа де Брессак, – такого надругательства я не забуду до конца моих дней.
– Очень надеюсь, очень надеюсь на это, мадам, – живо подхватил Брессак. – Мне именно и хотелось, чтобы вы ни на миг не забывали эту сцену. Чтобы вы помнили: она может повториться, стоит вам только приняться за старое.
И тут зрелище окровавленных ягодиц госпожи де Брессак побудило нашего развратника извлечь нечто большее из этой пикантной ситуации.
– Ах, какие полушария, мадам, – воскликнул он. – Я чувствую, что необходимо продвинуться чуть дальше. В вашу честь я совершу неподражаемый подвиг! О, этот белоснежный зад! Я и не думал, что он может быть таким соблазнительным! Он так и зовет меня изменить моим вкусам! Но сначала я должен отстегать его…
И злодей взял в руки розги. Он хлестал свою мать в то время, как его самого продолжали отделывать. Затем, отбросив орудие пытки, он вонзился ей в анус.
– В самом деле, – проговорил он, – в самом деле, клянусь честью, вы с этой стороны девственница! А, черт побери, как это дивно – всаживать в зад собственной матери! Подойдите-ка поближе, Жюстина. Раз уж я решился на такое оскорбление своего культа, будьте моей соучастницей: пожалуйте-ка мне ваш задик, пусть мои руки попользуются им.
Жюстина залилась краской. Но как можно отказать тому, кого любишь? Всем этим разнузданным негодяям был представлен на обозрение ее миниатюрный зад. Им восхищались, его ощупывали. Но обязанность мастурбировать с Жюстины не сняли: ее нежным пальчикам пришлось сжимать и поглаживать основание члена, углубившегося в материнский зад, пока семя сына не хлынуло потоком во внутренности госпожи де Брессак. Бедная женщина потеряла сознание.