МаркианN – Небо ждёт. Притча о будущем (страница 28)

Я расширенными глазами смотрел на Питирима. Мне казалось, что я снова вижу вокруг него какой-то еле уловимый свет. Дальше каждый подходил к нему, он каждого обнимал, называл по имени, возлагал руку и молился. И каждый отходил от него в невероятной радости.

– Донесёшь?

Я вздрогнул, обернулся и увидел Настю.

– Что ты? Нет! Никогда!

Тут я увидел в её руках большую и, видно, тяжёлую канистру, в которой плескалось что-то тёмное.

– Это тебе, – сказала она. – Я знаю, что ты это любишь.

Я прерывисто выдохнул, когда понял, что не предательство она имела ввиду, и открыл вакуумный клапан канистры, понюхал. Это оказался смородиновый компот! Я был потрясён Настиной заботой и с благодарностью принял его. После обнял девчонку и крепко поцеловал в щёчку.

– Спасибо, Анастасия! Ещё как донесу!

Она отодвинулась и порозовела. Это всегда с ней случалось и выглядело так очаровательно!

Гости по одному расходились. Пришла пора прощаться и нам.

Анастасии, видимо, трудно было отпускать Петра-Питирима. Она жадно ловила его взгляд. Когда же он к ней обернулся, её лицо опять взорвалось розовым цветом. Питирим подошёл и положил ей руки на плечи.

– Анастасия, прекрасный дар Божий нам! Даже смотреть на тебя – сердце радуется. Я не могу себе представить, какой ты будешь, когда увижу тебя снова! Как преобразит тебя Господь! – Он наклонился к ней и добавил: – Береги Марфу Ильиничну. Она, конечно, очень крепкая, но уже пожилая. Будь хорошей хозяйкой в этом благословенном доме.

Он поцеловал её в лоб и прижал к своей груди. Настя хлюпала носом, но держалась. Я тоже подошёл обнять её, и собравшись с силами, сказал:

– Прости меня, Настенька. За те слова о тебе – прости! Я – дурак, я не имею и доли той любви, которая есть в Питириме. Я даже не христианин. Но хочу им стать. Для меня встреча с тобой – хороший урок, что нельзя о человеке думать плохо. Внутри любого человека всегда есть человек. Просто его надо оттуда как-то вытащить. А Питирим это умеет.

Настя легонько засмеялась.

– «Вытащить» – это погрузить человека в Божью любовь! Дать человеку надежду и прощение!

– Я понял, – кивнул я, и повторил, чтобы запомнить: – Погрузить в любовь, дать надежду и прощение.

Я тоже чмокнул её в лобик. Умница всё же она какая.

Если прощание с Настенькой прошло тихо, то Марфа Ильинична налетела на нас с жаркими объятиями, возгласами и наставлениями. Питириму она твердила, чтобы не простудился в горах, потому как он человек блаженный, думает всё время о других, а не о себе. Я ей дал идентификатор моего псифона, чтобы она могла оставаться в курсе наших приключений и не волноваться сильно за нас.

Когда мы уже хотели выходить, вернулся Ефрем и принёс два горнолыжных костюма.

– Возьмите, братья. Вот, остались со времён, когда увлекался спортом. Лёгкие, почти ничего не весят. И главное – с подогревом. Аккумуляторы я поставил новые – десять суток держат. Размеры вроде ваши, но они ещё и сами подгоняются.

Питирим сердечно поблагодарил Ефрема и с радостью принял дар.

Дом мы покинули с осторожностью. И когда уже шли по полю к автомобилю, я, наконец, осмелился спросить:

– Питирим, я хотел бы научиться вытаскивать из беды людей. Как я понял, их спасает любовь. Но у меня нет любви. Как научиться так любить, как ты, всей душой?

– Этому нельзя научиться, – сказал Питирим и, видя, что я поник, тут же поспешил добавить: – Любовь – это дар. Её даёт даром сам Бог. И её можно у него просто попросить. Это то, что Он хотел бы, чтобы люди у него просили, но они просят успеха, здоровья и финансового процветания. Но Бог наш есть Любовь. Он может дать лишь Себя.

Он похлопал меня по плечу, как бы ободряя, и я ободрился. Но осталось ещё одно дельце…

– Питирим, есть ли у нас пять минут? – спросил я.

– Не знаю, – улыбнулся он. – Бог знает, есть или нет. А что ты хотел?

Я взглянул на стадо коров, которое паслось у постройки в поле.

– Понимаешь, я никогда не видел настоящих коров. Можно, я схожу посмотрю?

Питирим рассмеялся:

– И только? Конечно, иди! Только будь осторожен. Они могут бодаться.

Я аккуратно подошёл к одной корове, но она шарахнулась от меня. Зато другая вытянула морду и, хлопая огромными ресницами, прямиком направилась ко мне. До того, как Питирим сказал, что они могут бодаться, я их не боялся, а теперь… Но всё обошлось. Я дотронулся до её мокрого носа. Она облизала мою руку слюнявым сизым языком. Я взялся за её рога… и совершил открытие! Я обернулся к Питириму и закричал:

– Не может быть! У неё горячие рога!

А Питирим всё знай себе смеётся! Всё вот ему доставляет радость!

ГЛАВА 10. ДВА МИРА, ДВЕ СУДЬБЫ

Мы вошли в лес и, аккуратно передвигаясь, добрались до внедорожника. Я осмотрел всё внутри и снаружи. За наше отсутствие вроде ничего не случилось. Мы погрузили еду и костюмы в багажник. Компот я опять поставил рядом и уселся за руль. Посмотрел в зеркальце заднего вида… и мне померещилась Настя… Как-то не хватало её. Или просто совесть ещё мучила, несмотря на то, что она меня простила.

Я нашёл в навигаторе посёлок Трёхгорка и проложил маршрут. До места – порядка пятидесяти километров, с нашей скоростью это сорок минут пути. Мы поехали. Вернулись к перекрёстку дорог и дальше свернули опять на восток.

– Андрей, – через некоторое время обратился ко мне Питирим. – Я совсем ничего не знаю о тебе. Как ты вообще живёшь? Расскажи!

Это было так неожиданно, что я немного растерялся. Я не знал, что о себе говорить.

– Ты что-то конкретное хотел узнать? – попытался вывернуться я.

Питирим покачал головой.

– Да нет, ничего конкретного. Просто ты меня спас и столько помогаешь… Ты оставил свои дела ради этого. У тебя же есть свои заботы и попечения. Вот я и хотел узнать, как ты живёшь?

Я тяжело вздохнул и грустно посмотрел на него.

– Эх, Питирим, – сказал я, – хороший же ты, всё-таки, человек, что обо мне так хорошо думаешь! Нет у меня забот и попечений. Я же всерьёз воспринял истину, которую мне внушали с детства: цель жизни – это счастье, а счастье – это беззаботная жизнь. И я к ней всё время и стремился. Всё же, вот, сделал для этого! Учился хорошо, чтобы потом найти необременительную работу. С девушкой складывались отношения… Как только я понял, что слишком всё серьёзно, – расстался с ней. Даже домашних питомцев не завёл, чтобы не обременить себя ни в коем случае. Тут питона предлагали: он ест один раз в месяц, в остальное время спит, – отказался. Сдался он мне! Вокруг меня много хороших знакомых, но… на День рождения никто не пришёл ко мне. Раньше я не придал бы этому значения, но теперь я – другой, и понимаю: насколько мне никто не нужен, настолько и я сам не нужен никому… Даже своим родителям. Они улетели на Марс ещё в моей ранней юности и слали мне оттуда приветы.

Я утёр лицо рукой – глаза защипали слёзы. Питирим молчал, и я тогда снова заговорил:

– Ты спрашиваешь, как я живу? Я тебе подробно расскажу. В восемь утра звонит будильник. Я встаю и бегу в парк на пробежку. Потом завтракаю. Сажусь в магнекар и левитирую на работу. На работе до обеда я осуществляю мониторинг оверхитинга сплит-системы перкуссионного реагирования, потом – обед, во время которого у меня лёгкая интрижка с коллегой. После обеда я продолжаю осуществлять мониторинг оверхитинга сплит-системы перкуссионного реагирования. В конце рабочего дня сажусь в магнекар и левитирую домой. Дома ужинаю, отдыхаю обычно в виртуале. Иногда в виртуале я не один, а с ребятами. Иногда иду в спортзал или в бассейн за нагрузкой.

Питирим молча слушал. Я покосился на него и спросил:

– Тебе, наверное, тошно всё это слушать?

Питирим ласково посмотрел на меня и сказал:

– Нет, не тошно. Больно.

Я промолчал, но он молчал тоже. Тогда я осторожно спросил:

– А как живёшь ты?

Питирим посмотрел на меня так, как будто бы спрашивал, точно ли я хочу об этом знать? Я ответил на это уверенным взглядом, и он начал говорить.

– Я родился в семье священника, вырос в братской среде. Моя мать была хорошо образована и дала мне блестящее образование. Я рос в большой любви: в любви братьев и сестёр, в родительской любви. Мы жили небольшой общиной в этом посёлке, в Луговом. Мой отец как раз и был одним из священников этой общины. Когда скончался братский епископ, который ещё помнил времена гонений, то община избрала нового епископа – брата моего отца. Я, вдохновлённый жизнью отца и дяди, также решил принять священство, и община меня поддержала, дядя рукоположил. Но когда пришли новые времена, гонения возобновились. Мой отец и дядя были сосланы в исправительный монастырь и, что бы мы ни делали, их не удалось спасти. Отец был уже немолод, его сердце не вынесло мук истязаний. Не выдержав боли утраты, тяжело заболела моя мать. Ей и мне, как семье священника, снизили социальный рейтинг до нуля, лишив нас возможности работать и зарабатывать, получать хоть какую-то медицинскую помощь. Но община нас не оставила, взяла на содержание. У нас в братстве были и есть замечательные врачи, они лечили мою мать. Так как наше братство осталось без епископа, нам предложили присоединиться к архиепископии «Истинной церкви». Братство отказалось и, как это было раньше, приняло решение выбрать епископа из братских священников. Из нескольких кандидатур выбрали меня, не посмотрев на мой возраст. Я, конечно, был слишком молод для этого, но сыграло роль, во-первых, что мои отец и дядя были из рода новомучеников прошлого века и сами приняли мученическую смерть; во-вторых, стало ясно, что скоро следом за моим дядей будут сосланы даже те епископы, которые не являлись братскими, но всеми силами поддерживали братство, а по древнему обычаю необходимо, чтобы рукополагающих епископов было не менее трёх, для свидетельства, что избрание достойно. Поэтому моё поставление в епископы оказалось довольно спешным, тайным, но своевременным: не прошло и месяца, как все епископы были сосланы. Меня действительно зовут Пётр. При рукоположении я выбрал имя исповедника веры, Владыки Питирима. Так я в двадцать восемь лет и стал епископом.