Марк Заветов – Всеединство. НАО "Россия" (страница 5)
Вечером того же дня Сотников сидел в охотничьем домике Берга. Детали обсуждали час за часом. Карта совместных предприятий была разложена на столе. Берг показывал, где и сколько у него государственных долей. Сотников записывал.
В какой-то момент Берг остановился и спросил:
— А что будет с теми, кто не согласится?
— С теми, кто попытается вывести активы за рубеж, — уголовное преследование, — ответил Сотников. — С теми, кто захочет договориться, — разговор, как сейчас. Мы не отбираем. Мы возвращаем. И даём возможность остаться управляющим. Это честнее, чем то, что вы делали с государством последние тридцать лет.
Берг усмехнулся:
— Честнее — да. Но легче ли?
— Не легче, — признался Сотников. — Но у нас нет выбора.
Сделка была заключена. Старый волк входил в новый сад — не как собственник, а как наёмный управляющий. Империя Берга переставала быть его личной вотчиной. Государственная доля в его предприятиях вливалась в Солидарный фонд — тот самый, который через месяц должен был начать распределять первые дивиденды среди граждан России.
Глава 4. Зеркало
Анна Платонова всегда приходила на работу первой. Это была не привычка и не карьерный расчёт — это была гигиена. Гигиена души, если можно так выразиться. Пока коридоры пусты, пока секретарши ещё разносят кофе, пока не зазвонили телефоны и не загудел селектор, можно спокойно разложить бумаги, перечитать протоколы, вдохнуть свежий холодный воздух из приоткрытого окна и подумать.
Сегодня она пришла особенно рано — в половине седьмого утра. Москва ещё спала, но уже тревожно, как больной в лихорадке. Сводки, которые она читала ночью, лежали перед ней на столе: крах SWIFTа, блокировка резервов, паралич импорта, паника. И одновременно — указы. Первый, второй, третий. О Солидарном фонде. О платформе «Созидание». О кадровых перестановках. И под каждым — подпись человека, о котором она до вчерашнего дня только слышала краем уха.
Сотников. Анна откинулась в кресле и закрыла глаза.
Она помнила тот день, когда впервые услышала эту фамилию. Лет десять назад, на коллегии Генеральной прокуратуры. Тогда она была ещё молодым следователем, сидела в заднем ряду и не сводила глаз с президиума, где сидели большие люди — прокуроры, министры, советники. И был среди них один, который говорил то, что она никогда не слышала от начальства. Он говорил о «равнозаконности». О том, что нет и не может быть людей, стоящих над законом. О том, что коррупция — это не «отдельные недостатки», а системный сбой, который разрушает государство изнутри быстрее, чем любая внешняя угроза.
Зал тогда напрягся. Кто-то кашлянул, кто-то зашептался. Анна запомнила его лицо — зрелое, с резкими чертами, с глазами, которые смотрели не на президиум, а куда-то вглубь, словно он видел не сидящих перед ним чиновников, а будущее, которое они пытались не замечать.
Через полгода Сотникова сняли. Ещё через год он исчез из публичного пространства. Она иногда вспоминала о нём — когда очередного неприкасаемого уводили от ответственности, когда очередное дело спускали на тормозах. Думала: «Ну вот, ещё один. Поговорил — и в опалу». И продолжала работать. А что ей ещё оставалось?
Теперь этот человек вернулся.
Анна встала, подошла к окну. За стеклом медленно светало. Февральское небо над Москвой было серым, низким, тяжёлым — как бетонная плита. Снег лежал грязными кучами на газонах. В такую погоду хочется забиться в угол и не высовываться. Но именно в такую погоду начинаются настоящие перемены.
Она открыла сейф и достала папку — ту самую, которую ей передали вчера вечером. Дело Минобороны. Десять лет его мариновали в разных инстанциях, перекладывали из кабинета в кабинет. Десять лет генералы, фигурировавшие в показаниях, получали новые звания, новые должности, новые ордена. А теперь — особое производство.
Она читала список фамилий, и каждая отзывалась в ней чем-то личным. Вот этот — тот самый, кто когда-то звонил её отцу и предлагал «закрыть тему». Вот этот — подписывал акты о списании техники, которая потом всплывала на гражданских рынках. Вот этот — курировал стройки, на которых исчезали миллиарды, а солдаты жили в казармах с протекающей крышей.
Зазвонил телефон.
— Анна Сергеевна? — голос в трубке был спокойный, но с той особой интонацией, которая выдаёт человека, привыкшего отдавать приказы. — Это Сотников. Я знаю, что вам передали дело Минобороны. Вы готовы?
— Готова, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Тогда начнём с Трофимова. Я понимаю, это серьёзный шаг. Но мы должны показать, что закон — один для всех. Вы справитесь?
Закон один для всех. Она слышала эти слова тысячи раз. От отца. От преподавателей в академии. От прокуроров на коллегиях. Но только сейчас они впервые прозвучали как что-то реальное. Не лозунг. Не обещание. Приказ.
— Я справляюсь с делами любой сложности, — сказала она. — Но мне нужно подтверждение полномочий.
— Получите в течение часа. И ещё, Анна Сергеевна — он замолчал на мгновение. — Когда вы будете брать Трофимова, помните: на вас смотрит вся страна. Не только те, кто ждёт справедливости. Но и те, кто ждёт провала. Не дайте им повода.
— Я не даю поводов, — жестко ответила она.
Сотников отключился. Анна положила трубку и минуту сидела неподвижно. Потом встала и подошла к зеркалу, висевшему на стене её кабинета — старому, с треснувшей амальгамой, оставшемуся ещё от прежнего начальника.
Из зеркала на неё смотрела женщина почти сорока лет. Серый строгий костюм. Гладко зачёсанные волосы. Усталые, но цепкие глаза. Она всматривалась в своё отражение — не из тщеславия, а из профессиональной привычки. Может ли этот человек, эта женщина, с её двенадцатилетним стажем, с её верой в закон, с её незаживающей раной выдержать то, что сейчас начнётся?
Она вспомнила отца.
Капитана Платонова она помнила смутно — скорее, ощущением, чем зрительным образом. Ощущением надёжности. Запахом табака и старой кожи. Голосом, который становился строгим, когда он говорил о работе, и мягким, когда он читал ей на ночь сказки, поздно возвратившись домой. Он ушёл из жизни, когда ей было десять — не умер, нет. Его убрали.
Отец был военным следователем. Честным, старомодным, въедливым. Он вёл дело о хищениях в Минобороны — тогда, в начале века, это было почти самоубийством. Ему звонили. Ему угрожали. Предлагали деньги, повышение, перевод в другой округ. Он отказывался. И однажды не вернулся домой. Сердечный приступ, сказали. В сорок восемь лет. У здорового мужика, который каждое утро бегал кросс. Анна не верила тогда, не верила и сейчас — но доказательств не было.
На похоронах она стояла рядом с мамой, держа её за руку, и смотрела на закрытый гроб. К матери подходили какие-то люди в форме, говорили слова, жали руку. Она никого не запомнила. Только одно лицо — пожилого полковника, который подошёл последним, наклонился к ней и тихо сказал: «Твой отец был настоящим мужиком. Запомни это».
Она запомнила.
В академию МВД она поступала уже с мыслью: справедливость — это не абстракция. Это работа. Трудная, грязная, часто неблагодарная. Но другой нет. Профессора на лекциях говорили о презумпции невиновности, о правах человека, о верховенстве закона. А за стенами академии шла совсем другая жизнь. Там, в этой жизни, закон был избирателен. Для одних — строг и неумолим. Для других — ласков и податлив.
Анна быстро поняла правила игры. Невидимые границы проходили по каждому ведомству, по каждому району, по каждому виду преступлений. Есть те, кого можно трогать: мелкие взяточники, глупые воры, пьяные дебоширы. И есть те, кого трогать нельзя: крупные чиновники, их друзья, их родственники, их бизнес-партнёры. Это была не просто коррупция. Это была архитектура. Ветхозаветная, как она потом прочитает у Лосева, пирамида избранных и отверженных.
Она научилась лавировать. Бралась за дела, которые можно было довести до суда, и не лезла туда, где шансов не было. Но мысль об отце не отпускала. И когда умерла мать — тихо, во сне, через двенадцать лет после отца, — Анна осталась совсем одна. С работой. С фотографией на стене. С папкой нераскрытых дел, которую она хранила в личном сейфе.
— Анна Сергеевна?
Она вздрогнула. В дверях стоял Горелов, руководитель группы, с новой папкой.
— Приказ получен. Группа готова. Выезжаем через тридцать минут.
Анна кивнула. Закрыла глаза, сделала глубокий вдох — так учил её отец: «Перед важным делом задержи дыхание, досчитай до десяти и выдохни. Помогает». Помогало.
Она встала, одёрнула китель, проверила кобуру. В последний раз взглянула на фотографию отца.
— Ну что, папа. Кажется, началось.
Генерал Трофимов жил в охраняемом коттеджном посёлке на Новорижском шоссе. Дом был трёхэтажный, с башенками, с зимним садом, с подземным гаражом, где помещалось четыре машины. Анна знала этот адрес — когда-то, ещё до перевода в центральный аппарат, она наводила справки. Трофимов был из той самой когорты, которую отец пытался привлечь. Четверть века назад — полковник, начальник управления тыла. Теперь — генерал-лейтенант, заслуженный, с орденами, с дачей в Барвихе. И с десятком эпизодов хищений, которые аккуратно списывались в архив.
У ворот группу встретила охрана — двое крепких парней с напряжёнными лицами. Один попытался преградить дорогу, но Анна молча показала ордер. Тот прочитал, нахмурился, но отошёл.