Марк Заветов – Всеединство. НАО "Россия" (страница 6)
Дверь открыл сам Трофимов — в домашнем халате, с чашкой кофе в руке. Высокий, седой, с военной выправкой, которую не скрывал даже домашний наряд. Увидев Анну, он не удивился. Только усмехнулся:
— Платонова. Я вас помню. Вы похожи на отца.
— Я знаю, — ответила она. — Генерал Трофимов, вы задержаны по подозрению в хищении бюджетных средств в особо крупном размере. Вот ордер. Прошу проследовать с нами.
Он не сопротивлялся. Только поставил чашку на столик, аккуратно, чтобы не пролить, и сказал:
— Ваш отец тоже был упрямым. Кончил плохо.
Анна не ответила. Она смотрела ему в глаза и думала о том, что сейчас, в эту самую минуту, старая архитектура дала первую трещину. Не потому, что сменилась власть. А потому, что закон начал работать. Впервые за тридцать лет.
Когда Трофимова сажали в машину, с неба повалил снег — густой, февральский, застилающий всё вокруг. Анна стояла у ворот и смотрела, как исчезает в белой пелене силуэт автомобиля.
Она знала: это только начало. Главные бои — впереди.
— Ну что, папа, — прошептала она одними губами. — Первый пошёл.
Глава 5. Нулевой день
Утро пятнадцатого февраля выдалось на удивление тихим.
В этом районе Москвы не было снега — февральская оттепель смела сугробы, обнажив серый асфальт и небольшие чёрные проталины на газонах. Город стоял в липком тумане, и казалось, что привычный шум замер, придавленный чем-то тяжёлым, невысказанным. Люди ехали на работу, стояли в очередях, пили кофе в офисах, но во взглядах было то особое напряжение, какое бывает перед грозой — когда небо ещё чистое, но воздух уже пахнет озоном.
Сабина Раевская не спала четвёртые сутки. За её спиной, на стуле, остывала очередная чашка кофе, к которой она так и не прикоснулась. Четыре монитора горели ровным светом, и на центральном — том, что подключался напрямую к кремлёвской сети, — шёл финальный отсчёт.
00:17:43
00:17:42
00:17:41
Платформа «Созидание» была готова. Или почти готова — настолько, насколько может быть готова система, созданная за четырнадцать дней людьми, работавшими на пределе человеческих возможностей. Три миллиона строк кода. Девятьсот тысяч идентификаторов. Сто двенадцать тестовых прогонов. Семь попыток взлома — отражены, две — с трудом, но отражены.
Сабина смотрела на отсчёт и не верила, что это происходит.
Вчера вечером ей позвонил Сотников. Голос был спокойный, даже будничный — как будто он не собирался объявлять о смене общественного строя, а просто уточнял детали совещания.
— Завтра в десять утра, — сказал он. — Президент подписывает указы. В одиннадцать — моё выступление. К этому моменту система должна принимать не менее миллиона запросов в секунду. Вы справитесь?
— Справлюсь, — ответила Сабина. — Но вы должны понимать: первые три часа будет хаос. Люди не поверят. Они начнут проверять, перепроверять, звонить в техподдержку. Нам нужно будет обрабатывать жалобы, сбои, атаки. Я не гарантирую, что всё пройдёт гладко.
— Никто не гарантирует, — сказал Сотников. — Но у нас нет другого выбора.
Она помнила этот разговор, когда смотрела на отсчёт. Он был прав: выбора действительно не было. Вчера вечером, перед звонком, она видела сводку Минфина — ту, что ещё не попала в новости. Резервы упали до критической отметки. Импорт остановился на девяносто процентов. Инфляция за неделю превысила пятипроцентный порог. Страна стояла на пороге не кризиса — коллапса.
И в этот коллапс они собирались запустить нечто такое, что не имело аналогов в мире. Не реформу. Не программу помощи. А полную перезагрузку экономической парадигмы.
В соседней комнате зазвонил телефон — муж Сабины, Алексей, взял трубку. Она слышала приглушённые голоса, потом быстрые шаги, и через минуту он появился в дверях.
— Звонил твой Сотников, — сказал Алексей. — Просил передать: «Через час всё начнётся. Держитесь».
Сабина кивнула. Не обернулась.
На мониторе отсчёт отбивал последнюю четверть часа.
00:14:21
В то же утро. Подмосковная усадьба Берга.
Николай Берг проснулся затемно, но не вставал. Лежал, глядя в потолок, и слушал, как за окнами шумит февральский ветер. На тумбочке — три телефона. Все молчали.
Он знал: сегодня что-то случится. Не просто очередной указ, не просто смена правительства. Сводки аналитиков за последние трое суток были похожи на кардиограмму умирающего: международная система расчетов отключена, резервы заморожены, импорт встал, рубль слабеет, но пока держится административными мерами.
Берг сел на кровати, накинул халат и спустился в кабинет. На столе уже лежал проект указа — тот самый, с фамилией Сотникова. «О солидарном секторе экономики». Он прочитал его вчера три раза. Сегодня перечитал ещё раз. Солидарный фонд. Неотчуждаемые доли. Гражданская рента. Акционирование.
Берг закурил. Он не курил пять лет.
Потом достал калькулятор — старый, ещё с кнопками, подарок отца. Набрал: 25% госдоли во всех совместных предприятиях. Умножил на 140 миллионов граждан. На дивиденды, которые теперь пойдут не ему.
— Конец эпохи, — произнёс он тяжело вслух.
Помощник заглянул в дверь:
— Николай Иванович, через час выступление Сотникова. Будете смотреть?
— Буду. И юристов позови. Всех. Пусть готовят документы.
— На выезд?
Берг помолчал, глядя на калькулятор.
— Наоборот. Мы остаёмся.
Москва. Следственный комитет. 10:15.
Анна Платонова сидела в своём кабинете, когда в дверь постучал Горелов.
— Анна Сергеевна, ордер на Трофимова. Подписан.
Она взяла папку. Рука дрогнула — еле заметно, но Горелов заметил.
— Всё в порядке? — спросил он.
— Да. — Анна открыла папку, пробежала глазами. Генерал Трофимов, хищение бюджетных средств, особо крупный. Тот самый, на кого её отец собирал материалы двадцать с лишним лет назад. Тот самый, кто тогда откупился. — Просто давно ждала.
Горелов кивнул и вышел.
Анна посмотрела на часы. 10:17. Через сорок три минуты Сотников выйдет в эфир. Она включила планшет, нашла прямую трансляцию. Зал уже заполнялся.
На столе, под папкой с ордером, лежала старая фотография — капитан Платонов в форме, молодой, улыбается. Анна коснулась её пальцем.
— Ну что, папа. Посмотрим, скажет ли он правду.
Где-то в Воронеже. Областная больница. 10:45.
Медсестра Людмила, сорок восемь лет, двадцать из которых она проработала в реанимации, пила чай в ординаторской и краем глаза смотрела на старый планшет, который кто-то поставил на подоконник. Экран треснул, но звук был чистым.
— сегодня президент подписал указы о переходе к солидарной экономике, — говорил диктор. — С обращением к нации выступит Матвей Сотников.
Людмила не знала, кто такой Сотников. Она знала другое: официальная зарплата — двадцать восемь тысяч, ипотека, дочь-студентка, мать-пенсионерка с диабетом, постоянные подработки и переработки. Последний раз она была в отпуске три года назад. Последний раз мать лечилась по квоте — пять лет назад. Квоту дали, но мать сказала: «Лучше бы деньги вернули, всё равно лекарства не помогли».
Людмила отхлебнула чай и вздохнула. Она не верила в перемены. Но почему-то не выключила планшет.
— Люда, ты идёшь? — в дверь заглянула коллега.
— Иду. Только дослушаю.
Кремль. 10:47.
Матвей Сотников стоял перед зеркалом в кабинете главы администрации и поправлял галстук. Сзади суетился гримёр — сухой, молчаливый мужчина, которого прислали с телевидения. Он уже обработал лицо тональным кремом — экранное освещение безжалостно, а Сотников не спал больше суток, и мешки под глазами могли выдать его состояние.
— Не двигайтесь, — сказал гримёр.
Сотников замер. Он смотрел в зеркало на своё отражение — шестидесятилетнего, в котором угадывалась прежняя, молодая дерзость, но уже приправленная сединой и усталостью. Десять лет опалы. Десять лет, когда он писал статьи в стол, читал Лосева и Бердяева, рубил дрова на даче и думал: «Позовут — не позовут?»