Марк Заветов – Всеединство. НАО "Россия" (страница 4)
Она перевела дыхание.
— Мы хотим построить другой механизм. Где каждый человек — не дойная корова, а совладелец. Где рента идёт не олигарху, а гражданину. Где налоги — не оброк, а взнос в общее дело, инвестиции в страну. И где за воровство сажают независимо от чина. Вот что мы хотим. И Сотников — один из немногих, кто понимает, как это сделать. Его и убрали когда-то за то, что он слишком громко говорил об этом. А теперь о нём вспомнили.
— Потому что припекло, — усмехнулся Алексей.
— Потому что припекло, — согласилась Сабина.
Алексей долго смотрел на папку. Потом на экраны. Потом на жену.
— Если рухнет, — сказал он наконец, — я вывезу вас первыми. Варьку, мелкого, тебя. В тайгу. К чёрту на кулички. Но пока ты пишешь этот код — он помолчал, подбирая слова, — я буду стоять у двери.
Сабина хотела что-то сказать — резкое, умное, про риски и алгоритмы. Но вместо этого просто кивнула.
Он обнял её за плечи. Неловко, боком, потому что она уже снова смотрела в монитор.
— Я в тебя верю, — сказал он. — Но ты всё-таки поспи. Хотя бы час.
Она не ответила.
В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату заглянула старшая — Варя, четырнадцатилетняя, с острым, не по годам серьёзным лицом.
— Мам, можно вопрос?
Сабина на мгновение замерла. Потом отодвинула клавиатуру и повернулась к дочери.
— Задавай.
— Ты делаешь так, чтобы у всех были деньги?
Сабина посмотрела на мужа, на папку, на фотографию дочери, всё ещё лежащую поверх кода.
— Не совсем. Я делаю так, чтобы каждый человек в этой стране стал её совладельцем. Чтобы у него была доля — как акция. Он не может её продать, но он получает от неё доход. И голосует. Понимаешь?
Варя нахмурилась:
— А если кто-то не хочет голосовать? Или не понимает, зачем ему это?
— Тогда он просто получает свой доход и живёт, как жил. Но если захочет — у него есть право голоса. Раньше у него этого права не было. Раньше он был просто населением.
— А теперь?
— А теперь — акционер.
Варя помолчала, переваривая. Потом кивнула:
— Ммм Круто!
И вышла.
Алексей проводил её взглядом и снова повернулся к жене:
— Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Ты не просто систему запускаешь. Ты меняешь само представление человека о себе. Он веками был подданным, рабом, винтиком. А ты ему говоришь: «Ты хозяин». Он же не поверит.
Сабина посмотрела на мужа долгим, усталым взглядом:
— Поверит. Не сразу. Сначала — недоверие. Потом — осторожная надежда. Потом — привычка. А потом родится новое поколение, которое не будет знать, что можно иначе. Вот тогда и начнётся настоящая работа.
— А до тех пор?
— А до тех пор — вот это. — Она кивнула на мониторы. — Код, алгоритмы, защита. Я должна сделать так, чтобы система не рухнула под первой же атакой. Потому что атака будет. Обязательно. И не только извне. Изнутри тоже. Те, кто тридцать лет сидел на насосе, не уйдут добровольно.
Алексей вздохнул, оглядел разложенные на столе предметы — квитанцию, выписку, папку, фотографию дочери — и тихо сказал:
— Тогда работай. А я постою у двери.
Он вышел, и в комнате снова стало тихо, только гудели дроссели блоков питания и щёлкал жёсткий диск, перемалывая данные. Сабина повернулась к экрану. Руки сами легли на клавиатуру. Строка за строкой рождался новый мир.
На четвёртом мониторе, где карта России мигала красными точками сбоев, одна за другой начинали загораться зелёные огни. Первый узел системы «Созидание» запускался в тестовом режиме.
Глава 3. Старый волк
Николай Берг проснулся затемно и долго лежал, глядя в потолок, не зажигая света. За окнами его подмосковного дома шумел февральский ветер, где-то внизу, на кухне, гремела посудой прислуга, но он не двигался. Он слушал тишину — ту особенную, ватную тишину, которая наступает, когда мир вокруг тебя рушится, а ты ещё не решил, что с этим делать.
Бергу было пятьдесят пять. Из них тридцать лет он строил империю. Нефть, газ, титан, редкоземы — всё, что можно было вытащить из-под земли и продать, он вытаскивал и продавал. Он пережил дефолт, два кризиса, три президента, четыре волны национализации (все — отбитые). Он знал, как устроена власть, потому что сам был её частью — не публичной, не крикливой, а той, настоящей, которая принимает решения не на совещаниях, а в охотничьих домиках и банных предбанниках.
И вот теперь эта власть молчала. Его телефоны — три аппарата разной степени защищённости — не звонили вторые сутки.
Это было плохим знаком.
Он сел на кровати, опустил босые ноги на холодный пол. В доме было тепло, но холод шёл не снаружи — изнутри. Холод был в том, что он, Берг, человек, который всегда знал и предчувствовал, что будет завтра, сейчас не знал ничего.
Вчера вечером его аналитики прислали сводку: крах платёжной системы, блокировка резервов, паралич импорта. Это было похоже на инфаркт — внезапный, без предупреждения. Но Берг, в отличие от многих, понимал: инфаркт не бывает внезапным. Ему предшествуют годы неправильного питания, стрессов и дурных привычек. Так и здесь. Страна долго жила с иглой внешнего долга, с офшорной аристократией, с бюджетом, завязанным на нефтяную ренту и опьянённая либеральной демократией. А теперь иглу выдернули — и кровь хлынула.
Он встал, накинул халат и спустился в кабинет. Там, на столе, лежала вчерашняя сводка и ещё один документ, который ему принесли поздно ночью. Проект указа. Название — «О солидарном секторе экономики». Автор — Матвей Сотников.
Берг прочитал этот документ три раза. Первый раз — с недоумением. Второй — с яростью. Третий — со странным, непривычным чувством, которому он не сразу подобрал имя. Это было уважение.
Он знал Сотникова. Лет пятнадцать назад, когда Берг ещё был просто крупным бизнесменом, а не «олигархом» в том уничижительном смысле, который это слово приобрело позже, они встретились на каком-то форуме в Давосе. Сотников тогда был подающим надежды заместителем министра — слишком умным, слишком прямым и неудобным. Он говорил вещи, которые в приличном обществе было не принято произносить вслух: о том, что олигархия — это не «эффективные собственники», а паразитический класс, который высасывает ренту, не создавая ничего. О том, что страна идёт к коллапсу, если не изменить саму модель собственности. О том, что западная финансовая система — это удавка, которая рано или поздно затянется. И самое главное, о служении государственному аппарату граждан страны, на которую чиновники работают.
Тогда Берг посмеялся. А теперь ему было не до смеха. Удавка затянулась.
Он ещё раз перечитал проект указа. Солидарный фонд. Неотчуждаемые доли. Гражданская рента. Цифровая платформа «Созидание», через которую каждый гражданин получает свой пай и право голоса. Профессиональные гильдии. Советы старейшин. Капитал служения. Это был не план реформ. Это был план полной смены общественного строя.
Берг отложил документ и закурил. Он не курил уже пять лет, но сейчас рука сама потянулась к пачке.
За окнами светало. Серый февральский рассвет медленно наползал на сосны, ограду, на заснеженную аллею. Берг смотрел и думал о том, что в новой схеме — с домом, землёй, охотничьим домиком — останется при нём. Частная собственность не отменялась. Отменялось другое: право владеть стратегическими активами. Право выводить прибыль в офшоры. Право быть неприкасаемым.
Телефон зазвонил. Он взял трубку. Звонил Сотников.
— Доброе утро, Николай. Надеюсь, я не разбудил.
— Не разбудили, — ответил Берг сухо. — Я читаю ваш проект.
— И как?
Берг помолчал. Потом сказал:
— Вы хотите, чтобы я отдал вам всё, что строил тридцать лет.
— Нет, — ответил Сотников спокойно. — Я хочу, чтобы вы отдали то, что строила страна. Вашу долю в совместных предприятиях. Ту самую, где государство всегда было младшим партнёром — на бумаге собственником, а на деле просто спонсором.
Берг ничего не ответил. Он стоял, прижав трубку к уху, и чувствовал, как холод внутри становится острее. Сотников попал точно в нерв.
Большинство империи Берга было построено на совместных предприятиях с государством. Формально 25% акций принадлежало Российской Федерации. Но эти пакеты годами лежали мёртвым грузом, переданные в управление тем же структурам, которые контролировал сам Берг. Государство получало дивиденды — скромные, урезанные многократно. Берг получал всё остальное. Это было красиво. Это было законно. И выглядело, по сути, приватизацией без приватизации.
Теперь Сотников предлагал перевернуть эту схему. Не отобрать заводы. А вернуть государственную долю под реальный контроль. Сделать её основой Солидарного фонда. И раздать её гражданам.
— Вы же понимаете, — продолжал Сотников, — что эта доля никогда не была вашей. Она была оформлена на вас, пока государство спало. Теперь оно проснулось. Мы не трогаем то, что вы построили сами — ваши личные активы, ваш дом, ваш бизнес за пределами стратегических отраслей. Но то, что принадлежит народу по праву, должно вернуться к нему.
Берг молчал. Он вспомнил, как двадцать восемь лет назад оформлял первое совместное предприятие. Как чиновник из Минфина, старый друг, сказал тогда: «Государство — это фикция. Ты будешь управлять. Просто не забывай делиться». И он делился.
Теперь фикция стала реальностью. И эта реальность говорила с ним голосом Сотникова.