Марк Верт – Homo Adaptus: Почему следующий вид человека — это вы (страница 9)
Французский антрополог Филипп Дескола в книге «По ту сторону природы и культуры» (2005) показал, что идея жёсткого противопоставления этих сфер характерна для модерна, но не является универсальным способом организации опыта. В большинстве культур мира люди взаимодействуют с нечеловеческими существами (животными, духами, растениями) как с обладающими внутренним миром, а себя видят частью единого космоса, а не его повелителями. Противопоставление природы и культуры — это, по сути, способ утвердить исключительность человека: природа — это то, что подчинено законам без души, культура — сфера человеческой свободы и творчества. Но как только мы начинаем внимательно смотреть на факты, эта оппозиция рассыпается.
Тело как культурный проект
Нигде условность границы между природой и культурой не видна так ярко, как в отношении к человеческому телу. Казалось бы, что может быть более «природным», чем наше тело? Мы рождаемся, растем, стареем, умираем. Но способы, которыми разные культуры осмысляют и оформляют тело, радикально различаются.
Возьмём роды. В западной медицине XIX–XX веков роды стали рассматриваться как патологический процесс, требующий вмешательства врача. Женщине предлагали рожать лежа на спине — поза, удобная для врача, но не для роженицы. Это считалось «научным», а значит, «культурным» и «прогрессивным» — в противовес «природным», «диким» родам, которые якобы были опасны. Сегодня мы знаем, что вертикальные позы, активное поведение в родах, присутствие помощниц в родах — это не «возврат к природе», а использование знаний, которые многие традиционные культуры сохраняли веками, а западная медицина по идеологическим причинам отбросила. Граница «природного» и «культурного» в родах оказалась не биологической, а исторической и политической.
Или возьмём смерть. В средневековой Европе смерть была публичным событием, к которому готовились, которое обсуждали. В современном западном обществе смерть вынесена за пределы культуры: она происходит в больницах, за ширмами, о ней не принято говорить. Это «окультуривание» смерти, попытка сделать её неприродной, управляемой, чистой. Но одновременно это и лишение человека опыта умирания, который на протяжении сотен тысяч лет был частью его существования.
Антрополог Мэри Дуглас в классической работе «Чистота и опасность» (1966) показала, что представления о том, что «чисто», а что «грязно», что «естественно», а что «неестественно», всегда являются культурными классификациями. То, что в одной культуре считается нечистым (например, менструальная кровь), в другой может быть священным. То, что в одной культуре считается «естественным» способом питания (мясо, приготовленное определённым образом), в другой — варварством. Эти классификации не описывают природу, а
Когда природа становится культурой, а культура — природой
Обратный процесс тоже происходит: то, что было сугубо культурным изобретением, со временем воспринимается как «естественное», как «часть нас». Мы уже говорили об этом в первой главе: письменность, книгопечатание, даже одежда — всё это когда-то было новой технологией, вызывавшей тревогу, а сегодня кажется просто частью человеческого существования.
Возьмём очки. Для человека, который пользуется ими с детства, они перестают быть «технологией». Они становятся частью телесной схемы. Их потеря вызывает не просто неудобство, а ощущение уязвимости, неполноты. Мозг включает их в образ тела, и они перестают восприниматься как нечто внешнее. То же самое происходит со смартфонами сегодня. Исследования показывают, что у людей, активно использующих смартфоны, развивается так называемая «фантомная вибрация» — ложное ощущение, что телефон завибрировал в кармане. Мозг ожидает сигнала от устройства так же, как ожидает сигнала от собственных органов чувств. Устройство стало частью восприятия.
В этом смысле культурное — то есть созданное человеком — постоянно превращается в «природное», то есть встроенное в нашу биологию и восприятие. И наоборот: то, что мы считаем «природным», часто оказывается глубоко культурно опосредованным. Например, представление о том, что человеческое лицо должно быть симметричным и гладким, — не биологический факт, а культурный стандарт, который менялся на протяжении истории (вспомните моду на выбритые лбы в средневековой Европе или на удлинённые черепа в культурах андского региона).
Почему эта граница важна для Homo Adaptus?
Вернёмся к главной теме книги. Почему нам так важно разобраться в условности границы между природой и культурой? Потому что большинство возражений против технологического улучшения человека строятся именно на этой границе. «Это неестественно», «так не задумано природой», «мы не должны играть в Бога» — за этими фразами стоит убеждение, что есть некая «чистая» человеческая природа, которую нельзя нарушать.
Но если мы посмотрим на историю, то увидим, что этой «чистой» природы никогда не существовало. Мы всегда были гибридами. Мы всегда перекраивали себя под новые условия. И то, что сегодня кажется нам «неестественным» (генная терапия, нейроинтерфейсы), завтра, скорее всего, станет частью нормы, а послезавтра — просто «частью нас», как стали очки, слуховые аппараты, кардиостимуляторы.
Это не значит, что любые изменения допустимы и что не нужно задавать этических вопросов. Это значит, что эти вопросы нужно формулировать иначе. Вместо «естественно ли это?» — «каковы последствия этого для человека и общества?». Вместо «не нарушаем ли мы природу?» — «какие формы жизни мы хотим создать и поддерживать?». Вместо страха перед «неестественным» — осознанное отношение к тому, что мы, как вид, всегда были и остаёмся существами, которые себя создают.
Культурный антрополог Клиффорд Гирц писал, что человек — это животное, «зависящее от внегенетических механизмов контроля поведения», то есть от культуры. Мы не достраиваем себя к культуре — мы и есть культура, ставшая телом. И сегодня, когда наши технологии позволяют нам редактировать само тело на уровне генов и нейронов, это утверждение становится ещё более буквальным. Следующая подглава покажет, насколько буквальным: мы разберёмся с тем, что уже сейчас внутри нас живут миллиарды микроорганизмов, без которых мы не можем ни переваривать пищу, ни регулировать настроение, и что наша «чистая» человечность — это всегда коллективный проект, включающий в себя не только
Микробиом: мы — ходячие экосистемы, и это нормально
В предыдущей подглаве мы разобрали, как граница между природой и культурой, которую мы привыкли считать незыблемой, на самом деле всегда была условной и подвижной. Но если условность культурных границ можно ещё как-то объяснить особенностями нашего восприятия, то есть одна граница, которая разрушается прямыми научными данными. Это граница между «мной» и «не-мной» на самом фундаментальном — биологическом — уровне. Оказывается, каждый из нас — это не один организм, а целая экосистема, в которой человеческие клетки составляют меньшинство. И осознание этого факта — пожалуй, самый сильный удар по мифу о «чистом человеке».
Кто живет на нашем теле
Если бы вы могли увидеть своё тело не глазами, а через микроскоп с десятикратным увеличением, вы бы не узнали его. На каждом квадратном сантиметре кожи обитают миллионы бактерий. В ротовой полости их сотни видов. В кишечнике — триллионы. Согласно подсчётам, опубликованным в 2016 году в журнале «ПЛОС Биология» группой исследователей под руководством Рона Сендера, в теле среднестатистического взрослого человека содержится около 38 триллионов бактериальных клеток. Для сравнения: собственных, «человеческих» клеток у нас примерно 30 триллионов. То есть по количеству клеток мы более бактерия, чем человек. По генетическому разнообразию ситуация ещё более показательная: человеческий геном содержит около 20–25 тысяч генов, а совокупный геном микроорганизмов, живущих в нас и на нас (так называемый микробиом), — более 3 миллионов генов.
Это не ошибка природы и не временное заселение. Это симбиоз, который складывался миллионы лет. Наши предки — первые млекопитающие — уже имели сложные сообщества кишечных бактерий. За это время отношения настолько интегрировались, что мы не можем существовать друг без друга. Бактерии помогают нам переваривать пищу, синтезируют витамины (например, витамин К и некоторые витамины группы В), тренируют нашу иммунную систему, защищают от патогенов, влияют на настроение и даже на поведение.
Как мы становимся экосистемой
Процесс «заселения» человека начинается ещё до рождения. Долгое время считалось, что плацента и околоплодные воды стерильны, и ребёнок получает первую порцию микробов только при прохождении через родовые пути. Исследования последних лет, в частности работа группы Марии Домингес-Белло из Стэнфордского университета (2019), показали, что плацента содержит собственный микробиом, хотя его состав и значение остаются предметом дискуссий. Но бесспорно одно: главное заселение происходит при рождении и в первые годы жизни.
Ребёнок, рождённый естественным путём, получает от матери вагинальные и кишечные бактерии. Ребёнок, рождённый путём кесарева сечения, получает в основном бактерии с кожи матери и из больничной среды. Исследования показывают, что состав микробиома у детей, рождённых разными способами, отличается в первые годы жизни, хотя к трём-четырём годам эти различия в значительной степени сглаживаются. Однако некоторые последствия могут сохраняться: дети, рождённые путём кесарева сечения, имеют статистически более высокий риск аллергий, астмы, ожирения и некоторых аутоиммунных заболеваний. Это не фатальная предопределённость, но важное напоминание: то, что мы считаем «чистым» и «стерильным» рождением, имеет свои биологические издержки.