Марк Верт – Homo Adaptus: Почему следующий вид человека — это вы (страница 7)
В 1858 году в Лондоне случилось событие, которое вошло в историю как «Великое зловоние» (Great Stink). Из-за жары Темза, в которую сливались нечистоты, издавала такое зловоние, что работа парламента была прервана. Это вынудило власти построить современную систему канализации — один из первых примеров того, как техногенная среда создала проблему, которую пришлось решать ещё более сложной технологией. Но до этого десятилетия люди жили в пространстве, которое формировалось не их потребностями, а логикой промышленного производства: ближе к фабрике, дешевле, плотнее.
Психика в эпоху машин:
Изменения тела и пространства сопровождались изменениями психики. Социолог Эмиль Дюркгейм в конце XIX века впервые зафиксировал явление, которое назвал «аномией» — состоянием утраты норм, ценностей, социальных связей, возникающим при резких социальных изменениях. Переезд из деревни в город, разрыв с традиционными общинными связями, подчинение фабричной дисциплине — всё это создавало у людей ощущение отчуждения, которое не имело названия, но проявлялось в росте самоубийств, алкоголизма, психических расстройств.
Немецкий социолог Георг Зиммель в эссе «Метрополия и душевная жизнь» (1903) описал, как городская среда с её интенсивностью, анонимностью и рыночной логикой формирует новый тип личности: рациональный, расчётливый, «блазарованный» (притуплённый к стимулам). Сельский житель, по Зиммелю, сохранял эмоциональную связь с людьми и вещами. Городской — учился фильтровать стимулы, относиться к людям функционально, защищать свою психику постановкой эмоциональных барьеров. Это был необходимый адаптивный механизм. Но у него была цена: чувство одиночества, невозможность глубоких привязанностей, хроническая усталость от избытка социальных контактов.
Что мы приобрели и что потеряли:
Индустриальная революция, как и сельскохозяйственная до неё, стала гигантским компромиссом. Мы приобрели:
Но потеряли мы не меньше:
Урок для Homo Adaptus:
Для нашей книги индустриальная революция важна тем, что она показала: человек может адаптироваться к практически любой среде, даже к той, которая противоречит его биологической природе. Фабричный ритм, городская теснота, монотонный труд — всё это было неестественно для вида, миллионы лет жившего в иных условиях. Но мы адаптировались. И заплатили за это изменениями тела, психики, социальных структур.
Сегодня мы переживаем следующую революцию — цифровую, генетическую, нейротехнологическую. И мы видим те же процессы: адаптация к новой среде, которая поначалу кажется неестественной, перестройка тела и сознания, появление новых болезней (цифровая зависимость, синдром дефицита внимания) и новых возможностей. Но есть и принципиальное отличие: индустриальная революция меняла среду, в которой живёт человек. Современные технологии начинают менять самого человека. И следующий шаг, который мы рассмотрим в завершающей подглаве первой главы, — триумфальное шествие XX века с его атомом, ДНК и компьютером — поставил вопрос, который раньше не стоял: что остаётся от человека, когда всё, что его составляло, может быть изменено?
XX век: атом, ДНК, компьютер — три удара по антропоцентризму
В предыдущей подглаве мы говорили о том, как индустриальная революция превратила человека в деталь механизма, подчинив его тело и время ритму машин. К началу XX века этот процесс достиг своего апогея: человек стал винтиком в огромной промышленной системе, а его ценность измерялась производительностью труда. Но именно тогда, когда, казалось, человек окончательно утвердил своё господство над природой, три открытия — атом, ДНК и компьютер — нанесли сокрушительные удары по его самосознанию. Каждое из них по-своему низвергло человека с пьедестала исключительности, показав, что он не венец творения, а лишь звено в цепочках, которые он не контролирует. И каждое открыло путь к тому новому состоянию, которое мы называем
Атом: власть, которую нельзя удержать
В декабре 1938 года немецкие химики Отто Ган и Фриц Штрассман в Берлине провели эксперимент, который они сами не могли до конца понять. Облучая уран нейтронами, они получили барий — элемент с атомной массой примерно вдвое меньшей. Физик Лиза Мейтнер, уже эмигрировавшая из нацистской Германии в Швецию, вместе с племянником Отто Фришем правильно интерпретировала результат: ядро урана расщепилось на две примерно равные части, и при этом выделяется огромная энергия. Ядерное деление было открыто.
Человечество осознало, что в его руках оказалась сила, которая до этого принадлежала только звёздам. Энергия, заключённая в атомном ядре, высвобождается при расщеплении. И вскоре эта сила была облечена в оружие. 16 июля 1945 года в пустыне Аламогордо (штат Нью-Мексико) была взорвана первая атомная бомба. Роберт Оппенгеймер, руководитель Манхэттенского проекта, позже вспоминал, что в тот момент ему на ум пришли слова из индуистского священного текста: «Я стал смертью, разрушителем миров».
Но дело было не только в смертоносной мощи. Атомная бомба стала символом принципиально нового положения человека в мире. Раньше войны велись, и победа в них была возможна. Теперь же две сверхдержавы, США и СССР, обладали арсеналами, достаточными для многократного уничтожения всей цивилизации. Человек, который создал это оружие, оказался не способен им управлять в политическом смысле. Гонка вооружений, доктрина гарантированного взаимного уничтожения, карибский кризис 1962 года, когда мир стоял на грани ядерной войны, — всё это показало, что технология вышла из-под контроля своего создателя.
Но у атома было и другое, более философское измерение. Физика XX века — квантовая механика, теория относительности — разрушила наивную картину мира, в которой человек был центром, а природа подчинялась законам здравого смысла. Принцип неопределённости Гейзенберга утверждает, что невозможно одновременно точно измерить положение и импульс частицы — сам факт наблюдения влияет на результат. Теория относительности Эйнштейна показала, что время не абсолютно, а зависит от системы отсчёта. Человек, который привык считать себя вершителем судеб, оказался в мире, где его классические представления о реальности не работали.
Как писал физик и философ Карл Фридрих фон Вайцзеккер, «природа не спрашивала нашего позволения, когда создавала атомное ядро, но мы, открыв его, получили возможность спрашивать себя: а что мы будем с ним делать?» Ответ, данный историей XX века, оказался неутешительным: человечество оказалось не готово к той степени ответственности, которую налагало владение ядерным оружием. Оно продолжало жить так, будто ничего не изменилось, накапливая арсеналы, которых хватило бы для многократного самоубийства. Удар по антропоцентризму состоял в том, что человек, возомнивший себя царём природы, оказался не в состоянии управлять собственным изобретением.
ДНК: мы не хозяева своей судьбы
В апреле 1953 года в журнале «Нейчур» вышла статья объёмом чуть более одной страницы, подписанная Джеймсом Уотсоном и Фрэнсисом Криком. Она начиналась скромно: «Мы хотим предложить структуру соли дезоксирибонуклеиновой кислоты (ДНК). Эта структура обладает новыми свойствами, представляющими значительный биологический интерес». Предложенная двойная спираль объясняла, как генетическая информация может копироваться и передаваться из поколения в поколение. Молекулярная биология родилась.
Расшифровка структуры ДНК стала вторым ударом по антропоцентризму. Человек узнал, что он — не уникальное творение, а текст, написанный тем же четырёхбуквенным алфавитом (аденин, гуанин, цитозин, тимин), что и у бактерии, и у банана. Когда в 2001 году был опубликован первый черновик генома человека, оказалось, что количество генов у нас всего около 20–25 тысяч — примерно столько же, сколько у круглого червя нематоды Caenorhabditis elegans, и в разы меньше, чем предполагалось. Более того, значительная часть нашего генома состоит из последовательностей, оставленных древними вирусами, которые когда-то встроились в ДНК наших предков и так и остались там, став частью нашего эволюционного наследия.