Марк Верт – Homo Adaptus: Почему следующий вид человека — это вы (страница 3)
Исследование генома неандертальцев, проведённое под руководством Сванте Паабо (лауреата Нобелевской премии 2022 года), показало, что их популяции были малочисленными и изолированными. Генетическое разнообразие неандертальцев было крайне низким — признак постоянного инбридинга в небольших группах. У сапиенсов же, напротив, была высокая социальная мобильность, обмен генами между удалёнными группами, что обеспечивало высокое генетическое разнообразие и, как следствие, большую устойчивость к болезням и стрессам.
Потери на пути к сапиенсу:
Каждый эволюционный шаг — это не только приобретения, но и потери. Переход к прямохождению сделал наши роды более травматичными и ограничил размеры мозга при рождении. Уменьшение челюстей и зубов (связанное с изменением рациона и использованием огня для термической обработки пищи) сделало нас более уязвимыми к нарушению прикуса и росту зубов мудрости, которые часто не помещаются в челюсти. Потеря густой шерсти, компенсированная одеждой и умением добывать огонь, сделала нас зависимыми от технологий даже в умеренном климате.
Но, пожалуй, самая глубокая потеря, которую мы понесли на пути от австралопитека к сапиенсу, — это потеря инстинктивной специализации. Мыши, рождённые в лаборатории, уже через несколько часов знают, как строить нору. Птенец кукушки, никогда не видевший родителей, знает маршрут миграции. У нас же почти нет врождённых поведенческих программ. Мы рождаемся с огромным мозгом, который почти пуст, и заполнять его приходится годами учёбы, подражания и социализации.
Это делает нас невероятно гибкими. Человек может вырасти в Арктике и стать охотником на тюленей, в пустыне Калахари и научиться добывать воду из корней растений, в мегаполисе и освоить программирование. Но эта же гибкость делает нас уязвимыми. Новорождённый человек беспомощнее детёныша любого другого примата. Он не может самостоятельно питаться, передвигаться, регулировать температуру тела. Если бы не сложная социальная организация, позволяющая заботиться о потомстве годами, наш вид просто не выжил бы.
Что мы приобрели:
Теперь — о главном приобретении. На пути от австралопитека к неандертальцу и затем к сапиенсу наш мозг увеличился почти втрое. Но дело не только в объёме. Критически важным стало развитие префронтальной коры — области, отвечающей за планирование, контроль импульсов, социальное поведение и, что самое важное, за
Нейробиолог Майкл Газзанига в своей работе о мозге человека сформулировал это так: «Главное, что отличает нас от других видов, — это способность задавать вопрос “а что, если?”». Именно эта способность позволила нашим предкам не просто реагировать на среду, но и преобразовывать её в соответствии с мысленным образом. Каменное рубило, которое изготавливал человек умелый, уже было воплощением идеи, существовавшей в его сознании до того, как он ударил камнем о камень. Огонь, который научились добывать и поддерживать, стал первым искусственным источником энергии, не зависящим от погоды. Одежда позволила выйти за пределы тёплой Африки и заселить планеты.
Но главное приобретение, которое окончательно сформировалось у
Урок для Homo Adaptus:
Зачем нам этот глубокий экскурс в палеоантропологию? Затем, чтобы понять: то, что мы сегодня называем «технологическим апгрейдом», на самом деле является прямым продолжением стратегии, которая всегда была нашей видовой чертой.
Неандертальцы, возможно, были «специалистами по выживанию в ледниковой Европе» — и они были в этом настолько хороши, что не смогли перестроиться, когда условия изменились. Сапиенсы были «генералистами» — и именно это дало нам преимущество. Сегодня мы стоим перед новой эпохой изменений, скорость которых несопоставима с климатическими колебаниями плейстоцена. И вопрос заключается не в том, сможем ли мы адаптироваться — мы всегда адаптировались. Вопрос в том, сможем ли мы избежать ловушки неандертальца: стать настолько успешными в какой-то одной модели жизни, что утратим способность к перестройке, когда эта модель устареет.
Вернёмся к примеру, с которого мы начали эту главу: австралопитек выжил не потому, что был самым сильным или самым умным, а потому что был самым неспециализированным. Он мог есть и коренья, и падаль, и мелких животных. Он мог жить и в лесу, и в саванне. Он мог передвигаться и на двух ногах, и на четырёх. Эта «размытость» стала основой для последующей эволюции.
Сегодня, в эпоху, когда технологии позволяют нам становиться кем угодно — от генетически отредактированного спортсмена до человека с нейроинтерфейсом, напрямую подключённым к сети, — мы рискуем повторить путь неандертальца, если выберем одну единственную «оптимальную» конфигурацию и застынем в ней. Главный урок эволюции нашего вида заключается в том, что выживает не самый сильный и не самый умный, а тот, кто способен меняться. И способность меняться — это не то, что появляется само собой. Это то, что мы должны практиковать, развивать и, главное, сохранять как свою главную ценность.
Мы прошли долгий путь от существа с мозгом 500 кубических сантиметров, балансирующего на двух ногах в африканской саванне, до обладателя технологий, способных переписать геном и соединить сознание с глобальной сетью. Но принцип остался тем же: мы выживаем не благодаря тому, что у нас есть, а благодаря тому, что мы способны достраивать себя тем, чего у нас нет. И следующая подглава покажет, как этот принцип проявился в самый переломный момент человеческой истории — когда наши предки перешли от кочевого образа жизни к оседлости и заложили основы цивилизации, которая одновременно стала нашим величайшим достижением и источником глубоких, до сих пор не решённых противоречий.
Оседлость и цивилизация: как сельское хозяйство изменило наше тело и психику
В предыдущей подглаве мы проследили, как наши предки на протяжении миллионов лет оставались генералистами — гибкими, неспециализированными существами, чья главная стратегия выживания заключалась в способности приспосабливаться к самым разным условиям. Около двенадцати тысяч лет назад произошло событие, которое, казалось бы, должно было стать триумфом этой стратегии, но обернулось глубочайшей трансформацией всего, чем мы были. Наши предки изобрели сельское хозяйство. И с этого момента начался самый противоречивый этап в истории вида: мы перестали адаптироваться к среде и начали адаптировать среду под себя, но заплатили за это телом, психикой и социальной структурой, многие последствия которой мы расхлёбываем до сих пор.
Великий переход: от присвоения к производству
До неолитической революции, как называют этот период археологи, люди жили охотой и собирательством. Это не было «выживанием впроголодь», как часто представляют. Исследования скелетов охотников-собирателей, проведённые антропологом Маршаллом Салинзом, показали, что они были выше ростом, имели более крепкие кости и меньше страдали от кариеса и инфекционных заболеваний, чем их потомки-земледельцы. Рацион охотников-собирателей был разнообразнее: до 150–200 видов растений и животных в год против нескольких основных культур у земледельцев. Рабочая неделя составляла, по оценкам, около 15–20 часов — остальное время уходило на отдых, игры и ритуалы.
Тогда зачем вообще переходить к земледелию? Археолог Джеймс Скотт в книге «Против зерна» предлагает неожиданный ответ: возможно, это был не столько осознанный выбор, сколько ловушка. Началось всё с того, что группы охотников-собирателей стали сезонно останавливаться в местах, где дикие злаки росли в изобилии. Собирать урожай и хранить его было удобно. Постепенно люди начали вмешиваться: подсевать семена, выжигать конкурирующие растения. Первые злаки — пшеница, ячмень, просо — были неприхотливы и давали высокую калорийность на единицу площади. Но они требовали постоянного присутствия: посевы нужно было охранять от птиц и соседей, поливать в засуху, собирать в строго определённое время. Люди становились привязанными к своим полям.
Так начался переход от кочевого образа жизни к оседлому. И вместе с ним запустилась цепь изменений, которые никто не планировал и не мог предвидеть.
Тело, которое мы потеряли:
Самое заметное изменение произошло в скелете. Человек-земледелец стал ниже ростом: если средний рост охотника-собирателя эпохи мезолита составлял около 175 сантиметров для мужчин, то ранние земледельцы Ближнего Востока были в среднем на 10–12 сантиметров ниже. Это было следствием не только генетических изменений, но и ухудшения питания: монодиета на основе злаков давала много углеводов, но дефицит белка, витаминов и микроэлементов сказывался на развитии костной ткани.