Марк Верт – Homo Adaptus: Почему следующий вид человека — это вы (страница 2)
Будь то выбор: соглашаться ли на генетический скрининг будущего ребёнка; позволять ли приложению на смартфоне анализировать ваши эмоции по голосу; имплантировать ли чип для бесконтактной оплаты; или просто — осознанно ли относиться к тому, сколько времени вы проводите в цифровой среде и как это меняет ваше мышление, — всё это акты эволюции.
Эволюция больше не происходит с нами. Она происходит через нас и нашими руками. И это пугает. Потому что раньше у нас было оправдание: природа, судьба, Бог, естественный отбор. Теперь оправдания нет. Мы стоим у штурвала собственного развития, даже если пока не все это осознали.
Некоторые называют этот процесс «постчеловеком», «трансгуманизмом» или «сингулярностью». Я предлагаю более скромное и, как мне кажется, более точное название:
Нам предстоит долгий путь. Вопросов будет больше, чем ответов. Но это и есть признак живого, думающего вида. Мы начнём с самого начала — с того, как на заре своей истории человек, не имевший ни острых клыков, ни тёплой шерсти, сумел выжить и стать доминирующим видом на планете. Потому что, чтобы понять, кем мы становимся, нужно сначала понять, кем мы были. И кем мы всегда были.
Добро пожаловать в эволюцию. Штурвал уже в ваших руках.
Глава 1. Долгий путь к себе
В истории нашего вида не было «золотого века» неизменности. Каждый шаг вперёд — от первого каменного рубила до изобретения земледелия — был шагом к гибридности. В этой главе мы отправимся в путешествие длиной в миллионы лет, чтобы увидеть, как человек всегда достраивал себя извне, и почему сегодняшний технологический скачок — не исключение, а закономерный этап этого пути.
От австралопитека к неандертальцу: что мы потеряли и приобрели на пути к сапиенсу
В предыдущей главе мы говорили о том, что человек всегда был «недостроенным» видом, который выживал за счёт способности достраивать себя извне. Теперь давайте присмотримся к тому, как эта недостроенность работала на самых ранних этапах нашей эволюционной истории. Потому что без понимания того, кем мы были, невозможно понять, куда мы движемся.
Представьте себе саванну Восточной Африки около четырёх миллионов лет назад. По ней, слегка раскачиваясь на двух ногах, передвигается небольшое существо ростом чуть больше метра. У него объём мозга примерно 400–500 кубических сантиметров — как у современного шимпанзе. Руки длинные, морда выступающая, зубы крупные. Это австралопитек. Он не самый быстрый, не самый сильный и уж точно не самый умный среди обитателей саванны. У него нет острых когтей, мощных клыков или густой шерсти, защищающей от холода ночью. И тем не менее именно от него ведёт прямая линия к нам.
Что же позволило этому неприметному примату выжить и дать начало линии, которая через миллионы лет приведёт к появлению человека разумного? Ответ парадоксален: его главным преимуществом была
Скелет, который стал свободой:
Ключевое изменение, которое запустило всю цепочку, — переход к прямохождению. Долгое время антропологи спорили о том, почему наши предки встали на две ноги. Была гипотеза об освобождении рук для переноски орудий, гипотеза об обзоре в высокой траве, гипотеза об энергоэффективности. Сегодня наиболее убедительной выглядит комплексная модель: прямохождение позволило снизить энергозатраты на передвижение почти на 75% по сравнению с передвижением на четырёх конечностях, как у человекообразных обезьян. Это дало эволюционное преимущество в условиях, когда источники пищи становились разбросанными, а климат — нестабильным.
Но самое важное следствие прямохождения произошло не в ногах, а в голове. Освободившиеся передние конечности могли теперь выполнять сложные манипуляции. А таз, который изменил свою форму для поддержания вертикального тела, стал узким. Это наложило жёсткие ограничения на размеры плода при рождении. Родиться мог только детёныш с ещё не до конца сформированным мозгом. Остальное развитие переносилось в период после рождения. Человеческий детёныш рождался, как говорил антрополог Эшли Монтегю, «преждевременно», оставаясь зависимым от взрослых дольше, чем любой другой вид.
Эта «недоношенность» стала нашей эволюционной ахиллесовой пятой, но одновременно и нашим главным козырем. Мозг, который формируется после рождения, в процессе взаимодействия со средой и с другими членами группы, оказывается пластичным. Он не жёстко запрограммирован, как у насекомых, а достраивается под конкретные условия. Ребёнок австралопитека, а затем и более поздних гоминид, рождался с возможностью научиться практически любому образу жизни, который освоит его группа. Это и есть биологическая основа того, что мы сегодня называем
Первый апгрейд: камень вместо клыков
Около 3,3 миллиона лет назад, как показывают находки археологов в Ломекви (Кения), кто-то из наших предков впервые осознанно ударил один камень о другой, чтобы получить острый отщеп. Это был не просто инструмент. Это было первое в истории технологическое продолжение тела. Острый край камня компенсировал отсутствие клыков и когтей. Он позволял разделывать тушу животного, которое гоминид не мог бы убить голыми руками, но мог отогнать от добычи более сильного хищника, если приходил с группой и с камнем в руке.
Технология олдувайская (названная по ущелью Олдувай в Танзании, где нашли первые такие орудия) оставалась неизменной почти миллион лет. Это невероятно долгий срок по нашим меркам. Но важнее даже не сам инструмент, а то, что его изготовление требовало нового типа когнитивных способностей: планирования, понимания причинно-следственных связей, передачи навыка от одного индивида к другому. Археолог Томас Винн из Университета Колорадо, анализируя процессы изготовления олдувайских рубил, пришёл к выводу, что они требуют рабочей памяти и когнитивного контроля, сравнимых с современными способностями к языку. Мозг и технология начинали эволюционировать вместе, в тандеме.
Неандертальцы: первая неудачная версия сверхадаптивного человека
Когда мы говорим об эволюции человека, мы часто представляем её как прямую линию: австралопитек → человек умелый → человек прямоходящий → человек разумный. На самом деле это было похоже на разветвлённый куст, где многие ветви оборвались. Самой успешной, сильной и, возможно, интеллектуально одарённой из этих оборвавшихся ветвей был
Неандертальцы появились около 400 тысяч лет назад и господствовали в Европе и Западной Азии до примерно 40 тысяч лет назад. Они были физически мощнее нас: средний мужчина весил около 80 килограммов при росте 165 сантиметров, но с объёмом грудной клетки и мышечной массой, которые делали его значительно сильнее современного человека. Объём мозга неандертальца был не меньше, а иногда и больше, чем у современного человека — до 1700 кубических сантиметров против наших 1300–1400.
Они умели добывать огонь, шили одежду из шкур (об этом говорят находки костяных игл), строили сложные сооружения из костей мамонта, хоронили умерших и, судя по находкам цветов в захоронениях в Шанидар (Ирак), возможно, украшали могилы. У них была развита забота о старых и больных: скелет из Ла-Шапель-о-Сен во Франции принадлежал пожилому мужчине, который потерял зубы и суставы, но прожил ещё много лет — его соплеменники пережёвывали для него пищу. Это свидетельствует о сложной социальной структуре и эмпатии.
Почему же они исчезли, а мы — сапиенсы — выжили и расселились по всей планете?
Долгое время существовала гипотеза, что неандертальцы были примитивными тупиками, которых мы, более умные, просто вытеснили. Современные данные рисуют более сложную картину. Исследования изотопного состава костей показывают, что неандертальцы были узкоспециализированными хищниками: более 80% их рациона составляло мясо крупных копытных — мамонтов, шерстистых носорогов, бизонов. Это была очень успешная стратегия в ледниковой Европе, где растительная пища была недоступна зимой. Но она же стала их ловушкой.
Когда климат начал меняться, крупная фауна стала исчезать. Неандертальцы не смогли быстро перестроить свой образ жизни. Археологические данные показывают, что их технологический инвентарь (мустьерская культура) оставался удивительно стабильным на протяжении сотен тысяч лет. Они совершенствовали то, что умели, но почти не изобретали принципиально нового. В отличие от них, ранние сапиенсы, пришедшие в Европу около 45 тысяч лет назад, были генералистами. Они охотились на любую доступную дичь, собирали моллюсков, использовали более широкий спектр растительной пищи, быстро адаптировались к разным ландшафтам. Они изобретали новые типы орудий, изготавливали сложные составные инструменты (например, копья с каменными наконечниками, прикреплёнными с помощью смолы), создавали украшения и, что самое важное, строили сети социальных связей, охватывавшие большие расстояния.