Марк Верт – Homo Adaptus: Почему следующий вид человека — это вы (страница 4)

Кости земледельцев стали более лёгкими и хрупкими. Антрополог Кристофер Рафф из Университета Джонса Хопкинса сравнил более 2000 скелетов из разных эпох и обнаружил, что с переходом к оседлости и особенно с началом индустриальной эпохи плотность костной ткани у человека снизилась примерно на 20–25%. Наши предки-охотники, ежедневно проходившие десятки километров и носившие на себе всё имущество, имели массивные бедренные кости и плотные позвонки. Мы, потомки земледельцев, сидящие в офисных креслах, — обладатели гораздо более хрупкого скелета.

Но самым парадоксальным изменением стали зубы. С переходом на мягкую, термически обработанную пищу челюсти перестали получать необходимую нагрузку. Результат — уменьшение челюстной кости, но сохранение того же количества зубов. Отсюда бесконечные проблемы с зубами мудрости, которые нам приходится удалять хирургическим путём. У охотников-собирателей зубы мудрости прорезывались нормально, потому что челюсти были шире. Более того, в челюстях охотников-собирателей почти не встречается кариеса — его уровень резко вырос именно с распространением земледелия и употреблением углеводов.

Психика, перестроенная зерном:

Сельское хозяйство изменило не только наше тело, но и способ мышления. Кочевая жизнь требовала одного типа когнитивных навыков: хорошей пространственной памяти, умения читать следы, способности быстро принимать решения в непредсказуемой среде. Оседлая жизнь потребовала другого: долгосрочного планирования (посевы нужно делать заранее, урожай собирать через полгода), отсроченного удовлетворения (не съесть семена сейчас, а посадить их, чтобы получить урожай позже), терпения и рутинного повторения одних и тех же действий.

Исследовательница Лила Айенгар, изучавшая когнитивные различия между культурами, отмечает, что сельскохозяйственные общества развили более выраженную склонность к линейному восприятию времени и каузальному мышлению (причина-следствие). У охотников-собрателей время часто воспринимается циклично, а причинно-следственные связи — более многовариантны. Нельзя сказать, что один тип мышления «лучше» другого; но важно, что они разные, и переход от одного к другому был не плавной эволюцией, а резкой сменой когнитивной экосистемы.

Психологическая цена этого перехода была высокой. Земледелие привнесло в человеческую жизнь понятие дефицита. У охотников-собирателей идея «накопления» была ограничена: запасы быстро портились, а смысла копить больше, чем можно унести, не было. Земледелец же вынужден был производить больше, чем нужно для текущего потребления, — на случай неурожая, на обмен, на уплату дани. Это породило новый тип тревоги: тревогу о будущем. Мы до сих пор живём с этой тревогой, только вместо амбаров с зерном у нас банковские счета и инвестиционные портфели.

Социальные последствия: от равенства к иерархии

Охотники-собиратели были, по мнению большинства антропологов, относительно эгалитарными обществами. Пищу делили, лидерство было ситуативным и основанным на личных качествах, а не на наследственном статусе. Земледелие создало условия для накопления излишков. А излишки привели к имущественному неравенству. Тот, кто контролировал амбары, получал власть.

Первые города — Урук, Чатал-Хююк, Иерихон — стали не просто местами проживания, а центрами перераспределения ресурсов. Чтобы управлять сложными ирригационными системами, учитывать урожаи, организовывать оборону, потребовалась административная иерархия. Появились жрецы, вожди, сборщики налогов. Вместе с ними — письменность (изначально как инструмент учёта зерна и долгов), законы, армии.

Антрополог Джаред Даймонд в своей знаменитой статье «Худшая ошибка в истории человечества» (1999) сформулировал парадокс: сельское хозяйство, которое мы привыкли считать шагом вперёд, на самом деле сделало жизнь большинства людей хуже, чем у охотников-собирателей. Увеличилась смертность, снизилось качество питания, вырос уровень насилия, появились социальные иерархии и рабство. Но, добавим мы, именно это создало базу для технологического рывка. Охотники-собиратели не строят космических кораблей, потому что не могут высвободить достаточно людей из производства пищи.

Что мы приобрели и что потеряли:

Если подвести баланс, то окажется, что сельское хозяйство — это типичный пример эволюционного компромисса. Мы приобрели:

· Устойчивость: теперь мы могли прокормить больше людей на той же территории, что привело к росту населения.

· Специализацию: не каждый должен был добывать пищу; появились ремесленники, воины, учёные, жрецы — это заложило основу для развития технологий и культуры.

· Накопление знаний: письменность и оседлость позволили передавать знания не только устно, но и фиксировать их на века.

Но потеряли не меньше:

· Физическое здоровье: снижение роста, плотности костей, качество питания, эпидемии из-за скученности и контакта с домашними животными.

· Психологическое благополучие: тревога о будущем, хронический стресс, чувство отчуждения от природы.

· Социальное равенство: появление иерархий, эксплуатации, рабства.

Здесь важно понимать: обратного пути не было. Как только популяция выросла до определённого размера, вернуться к охоте и собирательству стало невозможно — экосистемы уже не прокормили бы столько людей. Мы перешли точку невозврата.

Связь с Homo Adaptus:

Какое отношение всё это имеет к теме нашей книги? Самое прямое. Сельское хозяйство было первой крупной осознанной попыткой человека адаптировать среду под себя, а не себя под среду. Мы перестали быть просто одним из звеньев экосистемы и начали строить собственную экосистему — цивилизацию. И заплатили за это изменением собственной биологии, психики и социальной структуры.

Сегодня мы находимся в похожей точке перехода. Цифровая среда, генетическое редактирование, нейроинтерфейсы — это наше «новое сельское хозяйство». И точно так же, как наши предки 12 тысяч лет назад не понимали всех последствий своего выбора, мы сегодня не до конца осознаём, что теряем и что приобретаем, внедряя технологии в собственное тело и сознание. Но мы, в отличие от них, имеем возможность анализировать, прогнозировать и выбирать более осознанно.

Следующая подглава покажет, как этот принцип «достраивания себя» работал на протяжении всей истории — от первых каменных орудий до изобретения письменности и индустриальной революции. Мы увидим, что каждый технологический скачок неизбежно менял не только то, что мы имеем, но и то, кто мы есть. И поймём, что текущий скачок — не исключение, а продолжение закономерности, которая началась в тот момент, когда наш предок впервые ударил камень о камень.

Первые технологии продолжения себя: орудия, огонь, одежда как прототипы экзоскелетов

В предыдущей подглаве мы говорили о том, как сельское хозяйство стало поворотным моментом: человек впервые начал не просто приспосабливаться к среде, а переделывать её под себя. Но сама способность к такому переделыванию возникла задолго до неолита. Она возникла в тот момент, когда наши предки впервые взяли в руку камень и использовали его не как случайный предмет, а как продолжение собственного тела. Эта подглава — о первых технологиях продолжения себя, о том, как каменное рубило, контролируемый огонь и искусственная одежда стали прототипами того, что сегодня мы называем экзоскелетами, имплантами и расширенной реальностью. И о том, почему, несмотря на всю примитивность этих изобретений, они заложили тот самый принцип гибридности, который мы сегодня считаем прерогативой нейроинтерфейсов и редактирования генома.

Каменное рубило: первый искусственный орган

Археологи делят каменный век на палеолит, мезолит и неолит, но для нас важнее другое: на протяжении почти трёх миллионов лет каменные орудия были единственной технологией, которая отделяла человека от животного. И эта технология была не просто «инструментом» в современном понимании. Она была функциональным продолжением тела.

Возьмите самое простое олдувайское рубило — гальку, расколотую так, чтобы получить острый край. Что оно делало? Оно заменяло отсутствующие у человека клыки и когти. Оно позволяло разделывать тушу крупного животного, которую голыми руками не разорвать. Оно позволяло соскабливать мясо с костей, извлекая максимальное количество калорий. Оно позволяло обрабатывать растительную пищу, делая её более усвояемой. В буквальном смысле рубило было искусственным зубом и искусственным когтем, которые человек мог носить с собой и менять, когда они затуплялись.

Но ещё важнее то, что изготовление орудия требовало нового типа нейронных связей. В 2015 году нейроархеолог Дитрих Штют из Кёльнского университета провёл эксперимент: он обучал современных людей изготавливать каменные орудия по технологии олдувайской культуры, сканируя их мозг до и после обучения. Результат: после нескольких недель практики в мозге испытуемых сформировались новые нейронные сети, связывающие зрительную кору, моторную кору и зоны планирования движений. Мозг перестроился под новый навык. Орудие стало не внешним придатком, а частью телесной схемы.

Феномен «телесной схемы» изучал ещё в начале XX века невролог Генри Хэд. Он показал, что мозг постоянно создаёт динамическую карту тела, включающую в себя не только биологические конечности, но и инструменты, которыми человек регулярно пользуется. Когда вы едете на велосипеде, ваш мозг временно включает велосипед в телесную схему — вы «чувствуете» его габариты, не задумываясь о равновесии. Когда опытный плотник берёт в руки молоток, для его мозга молоток становится продолжением руки. То же самое происходило с каменным рубилом три миллиона лет назад. Гоминид, освоивший его, физически ощущал себя по-другому — более сильным, более вооружённым.