Марк Верт – Homo Adaptus: Почему следующий вид человека — это вы (страница 13)
Например, эндогенный ретровирус HERV-K, который активно встраивался в геном человека в последние несколько миллионов лет (некоторые копии настолько свежи, что есть не у всех людей), может блокировать репликацию ВИЧ в лабораторных условиях. Исследование, опубликованное в 2019 году группой Седрика Фешотта из Университета Монреаля, показало, что клетки, экспрессирующие определённые белки HERV-K, менее восприимчивы к заражению ВИЧ. Возможно, именно поэтому некоторые люди, многократно контактировавшие с вирусом, остаются неинфицированными — их древние вирусные «предки» дают иммунитет.
Другой пример: белок suppressyn, также кодируемый эндогенным ретровирусом, регулирует проникновение некоторых современных вирусов в клетки. В 2018 году группа Джона Коффина из Университета Тафтса показала, что этот белок подавляет инфекцию вирусом гриппа А и вирусом иммунодефицита обезьян. Древний вирус, окаменевший в нашем геноме, работает как эндогенный антивирус.
Ретровирусы и эволюция мозга
Самое интригующее — возможная связь между эндогенными ретровирусами и развитием человеческого мозга. В 2015 году группа Охада Регев из Института Солка (США) опубликовала исследование, показавшее, что один из вирусных фрагментов, HERV-H, активно экспрессируется в стволовых клетках мозга человека и, возможно, участвует в регуляции нейрогенеза — образования новых нейронов. У шимпанзе, наших ближайших родственников, этот вирус молчит.
В 2018 году исследователи из Университета Лунда (Швеция) под руководством Йохана Якобссона обнаружили, что другой эндогенный ретровирус, HERV-K, активируется в нейронах гиппокампа — области мозга, критической для памяти и обучения. Когда они блокировали этот вирусный ген в культуре нейронов, клетки меняли форму и снижали количество синаптических контактов. Вирусный белок, по-видимому, необходим для нормального формирования нейронных связей.
Эти данные пока предварительные, но они подводят к захватывающей гипотезе: возможно, вирусные вставки сыграли ключевую роль в эволюции человека как вида, от плаценты до мозга. Без них мы не были бы ни млекопитающими, ни, вероятно, разумными. Как пишет эволюционный биолог Луис Вильярреал в книге «Вирусы и эволюция жизни» (2005), вирусы — это «творцы геномов», и их вклад в нашу эволюцию, вероятно, недооценён.
Мы — вирусные симбионты
Что всё это значит для нашего самоощущения? Мы привыкли думать, что вирусы — это внешние враги, которые вторгаются и вызывают болезни. Но в долгой эволюционной перспективе вирусы — это также поставщики новых генов, «двигатель» инноваций. Без вирусов не было бы плаценты, возможно, не было бы сложного мозга, не было бы многих механизмов иммунитета.
Мы не просто «заражены» вирусными остатками. Мы состоим из них. 8% нашего генома — это окаменевшие вирусы. И эта цифра не окончательна: с каждым новым поколением могут добавляться новые эндогенные ретровирусы, а старые — исчезать. Эволюция человека продолжается, и вирусы остаются её частью.
Это открытие наносит очередной удар по мифу о «чистом человеке». Если наши собственные гены переплетены с вирусными, если мы не можем провести чёткую границу между «я» и «вирус», то идея о неизменной, чистой человеческой природе теряет последние основания. Мы — гибриды не только с технологиями, не только с бактериями, но и с вирусами на самом глубоком — генетическом — уровне.
Что это значит для Homo Adaptus:
Для нас, осмысляющих
Первый: мы никогда не были «хозяевами» своей генетической судьбы. Наш геном формировался под влиянием случайных вирусных вторжений, которые закреплялись, потому что давали преимущество. Эволюция — это не только естественный отбор среди «наших» генов, но и постоянный обмен с вирусным миром. Признание этого факта помогает снять страх перед генетическим редактированием: мы уже редактируем свой геном — просто делаем это хаотично, через заражение половых клеток. А технология CRISPR позволяет делать это целенаправленно.
Второй: вирусные вставки — это пример того, как «неестественное» (чужеродная ДНК) становится «естественным» (неотъемлемой частью вида). Сегодня мы боимся генной терапии, боясь «неестественных» изменений. Но наши предки уже пережили миллионы лет такого «неестественного» генетического трансфера, и именно он сделал нас теми, кто мы есть. Страх перед редактированием генома часто основан на непонимании того, что наш геном никогда не был священным и неизменным текстом.
В следующей подглаве мы перейдём от генетического к психологическому уровню гибридности: как цифровая эпоха создаёт множественные «я» — в соцсетях, на работе, в семье, и как мы учимся жить с этой расщеплённой идентичностью, не теряя себя.
Пластичность идентичности: множественное «я» в цифровую эпоху
В предыдущей подглаве мы увидели, что на генетическом уровне мы уже давно не «чистые»: вирусы встроились в нашу ДНК и стали частью нас. Но если генетическая гибридность остаётся невидимой для повседневного сознания, то гибридность психологическая — то, как цифровая среда расщепляет нашу идентичность на множество «я», — переживается каждым из нас ежедневно. Мы ведём себя иначе в рабочем чате, в семейном мессенджере, в Инстаграме, в анонимном форуме. Мы создаём профили, аватары, образы. И вопрос «кто я на самом деле?», который раньше был философской абстракцией, сегодня стал практической проблемой: как сохранить целостность, когда реальность требует от нас постоянно переключаться между разными версиями себя?
Театр идентичности до цифровой эпохи
Конечно, множественность «я» не изобретена интернетом. Психолог Уильям Джеймс ещё в 1890 году писал, что у человека «столько же социальных “я”, сколько индивидов, которые его признают». Человек ведёт себя иначе с начальником, с родителями, с друзьями в баре. Социолог Эрвинг Гоффман в книге «Представление себя в повседневной жизни» (1959) описал жизнь как театр: у каждого есть «передняя сцена» (публичное поведение) и «задняя сцена» (приватное). Разница в том, что в аналоговую эпоху эти роли были ограничены числом реальных социальных контактов, и переход между ними происходил медленно.
Цифровая эпоха ускорила и умножила эту фрагментацию. Теперь у нас могут быть десятки «сцен» одновременно: один профиль для работы, другой — для хобби, третий — для политических высказываний (которые не стоит показывать работодателю), четвёртый — анонимный для чтения форумов. Каждый из них требует своего тона, своей лексики, своего набора фотографий. И переключаться между ними приходится не за минуты, а за секунды.
Парадокс подлинности в социальных сетях
Социальные сети создали новый жанр — «презентация себя». Исследование, проведённое в 2015 году группой Кэтлин Хоффман из Университета Мериленда, показало, что пользователи Фейсбука в среднем редактируют свои профили, чтобы представить идеализированную, но не ложную версию себя. Они убирают неудачные фото, но не выдумывают несуществующие достижения. Они показывают отпуск, но не показывают ссоры в отпуске. Это не ложь — это «кураторство».
Психолог Шерри Теркл в книге «Вместе, но врозь» (2011) описала феномен, который она назвала «бегством от разговора»: люди предпочитают писать сообщения, потому что это даёт время на редактирование образа. В устном разговоре вы можете оговориться, покраснеть, сказать не то. В тексте — вы можете удалить, переписать, подобрать идеальную формулировку. Цифровая коммуникация позволяет нам быть «лучшей версией себя» — но ценой потери спонтанности и, возможно, подлинности.
Возрастает и тревога по поводу согласованности. Если ваш начальник видит ваш Инстаграм, где вы выкладываете фото с вечеринки, не подумает ли он, что вы недостаточно серьёзны? Если коллега найдёт вашу старую публикацию из 2015 года, не сочтут ли вас теперь иным? Управление множественными «я» становится работой — иногда полноценной, оплачиваемой (менеджеры личных образов), а иногда неоплачиваемой и выматывающей.
Психологическая цена множественного «я»
Исследования показывают, что фрагментация идентичности имеет как адаптивные, так и дезадаптивные стороны. С одной стороны, способность переключаться между разными ролями — это признак психологической гибкости, необходимой в современном мире. С другой стороны, исследования психолога Кеннета Гергена (1991) показали, что избыточная фрагментация может вести к состоянию, которое он назвал «рассеянным я»: человек перестаёт чувствовать целостность, теряет ощущение «реального» себя за масками.
В 2018 году группа исследователей под руководством учёных Оксфордского университета провела метаанализ 40 исследований связи использования социальных сетей и психического здоровья. Вывод: пассивное потребление (прокрутка ленты, просмотр чужих идеальных жизней) коррелирует с повышенной тревожностью и депрессией, тогда как активное взаимодействие (обсуждения, поддержка друзей) — со снижением одиночества. Проблема не в технологии как таковой, а в том, как мы её используем — и какую версию себя мы в ней предъявляем.
Особенно уязвимы подростки. Исследование организации «Здравый смысл в медиа» (2021) показало, что 45% подростков чувствуют давление — показывать себя в соцсетях только в лучшем свете, а 38% говорят, что из-за этого иногда «ненавидят себя». Мозг подростка, который активно формирует идентичность, сталкивается с необходимостью управлять несколькими цифровыми «я» одновременно. Неудивительно, что растёт тревожность и запрос на психологическую помощь.