Марк Верт – Homo Adaptus: Почему следующий вид человека — это вы (страница 12)
Все эти приспособления становятся частью тела не в переносном смысле. Срастание с костной тканью — это буквальное соединение костной ткани с титановой поверхностью на молекулярном уровне. Ненастоящий хрусталик не отторгается, потому что защитная система не распознаёт его как чужеродный (роговица и хрусталик имеют защитную привилегию). Заменитель сочленения встраивается в движение тела: мозг через год после операции перестаёт «думать» о заменителе, управляя ногой так же непроизвольно, как управлял родным сочленением.
Исследователь нервной системы Тамара Макаллон из Университета Чикаго провела изучение с участием людей с заменителями тазобедренного сочленения. Она попросила их выполнять простые движения ногой во время томографирования с функциональным магнитным резонансом. У людей с заменителями активировались те же зоны двигательной коры, что и у людей с родными сочленениями, но с одним отличием: у первых была снижена деятельность в зонах, отвечающих за мышечно-суставное чувство (ощущение положения конечности в пространстве). Мозг полагался на зрительную обратную связь больше, чем на сигналы из сочленения. Но это не мешало им нормально ходить, бегать, даже танцевать. Мозг нашёл обходной путь. Заменитель стал частью тела, но тело стало работать чуть иначе.
Когда заменитель лучше «настоящего»
До сих пор мы говорили о врачебных вживлениях, которые восстанавливают утраченную работу. Но существует и обратная картина: техника может не только возмещать недостаток, но и превосходить живой образец. Мы подробно разберём это в главе 9, но уже сейчас стоит сказать несколько слов.
Ненастоящий хрусталик, который ставят после удаления помутнения хрусталика, может не просто возвращать зрение, но и исправлять неправильность преломления, обеспечивать наведение резкости на разных расстояниях (многофокусные линзы) — то есть давать зрение лучше, чем естественный хрусталик молодого человека. Улитковые вживления могут быть настроены на более широкий частотный промежуток, чем человеческое ухо. Сердечные водители ритма могут иметь встроенные чувствительные элементы, которые приспосабливают частоту сердцебиения к уровню телесной деятельности — у здорового сердца такой обратной связи нет.
В 2021 году компания Abbott получила разрешение Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов на возбудитель спинного мозга, который не только преграждает затяжную боль, но и позволяет больному менять порядки работы через приложение на смартфоне. У природной нервной системы нет приложения. Техника даёт управление, которого природа не предусмотрела.
Здесь появляется нравственный вопрос: если заменитель лучше настоящего, должны ли мы заменять здоровые части тела на ненастоящие? Пока это звучит как научная выдумка. Но уже сегодня люди с тяжёлой близорукостью (например, -10 диоптрий) могут поставить внутриглазные линзы — ненастоящие хрусталики, которые вживляются поверх собственного, обеспечивая зрение 1.0. Это врачебная процедура, но она проводится не для лечения недуга, а для улучшения качества жизни. Грань между лечением и «улучшением» становится размытой.
Что это значит для мифа о чистом человеке
Вернёмся к главной теме главы. Сосуществование с техникой, от очков до сердечных водителей ритма, разрушает миф о «чистом» человеке так же основательно, как и сосуществование с сообществом микроорганизмов. Мы уже давно не «чистые». Наши тела включают в себя титан, кремний, полимеры, электронику. Наши мозги перестроились, чтобы воспринимать очки как часть лица, а улитковое вживление — как ухо. Мы не замечаем этого, потому что приспособились, но правда остаётся правдой: современный человек — это смесь.
Важно понимать: большинство этих технических средств были созданы для лечения недугов и ограниченных возможностей. Но их побочное действие — размывание границы между «естественным» и «ненастоящим». Если человек с сердечным водителем ритма не считается «менее человеком» (и правильно), то почему человек с наследственно изменённым набором наследственного вещества должен считаться «противоестественным»? Если очки — это обычно, то почему мозго-машинный соединитель — это уже «жутко»? Вопрос не в том, является ли техника «естественной», а в том, насколько она безопасна, добровольна и по справедливости распределена.
Для Homo adaptus это главный вывод. Мы уже находимся в состоянии глубокого сосуществования с техникой. Мы уже смеси. И отрицание этой правды — не защита «человеческой природы», а просто слепота к действительности. Задача не в том, чтобы вернуться к вымышленной чистоте, которой никогда не было, а в том, чтобы осознанно управлять своим смешанным существованием. В следующей подглаве мы увидим, что сосуществование с техникой — это только одна сторона медали. Есть ещё более древнее и более глубокое сосуществование: с вирусами, которые встроились в наш набор наследственного вещества миллионы лет назад и стали частью того, кем мы являемся. И это откроет ещё один уровень смешанности, о котором большинство людей даже не подозревает.
Генетический трансфер: вирусы, которые сделали нас теми, кто мы есть
В предыдущей подглаве мы убедились, что технологии давно стали частью нашего тела — от очков до кардиостимуляторов. Но есть ещё один уровень гибридности, который не связан ни с нашими собственными изобретениями, ни с бактериальными симбионтами. Это уровень, на котором «чужая» генетическая информация встроена прямо в нашу ДНК — не метафорически, а буквально. Около 8% человеческого генома состоит из фрагментов древних вирусов, которые когда-то заразили наших предков и оставили свои гены в наследство. Эти вирусные вставки, называемые эндогенными ретровирусами, не просто «молчат» — многие из них выполняют важнейшие функции, без которых мы не могли бы ни родиться, ни выжить. Мы — ходячие архивы древних инфекций, и без этих «паразитов» мы не были бы теми, кто мы есть.
Эндогенные ретровирусы: окаменевшие инфекции
Ретровирусы — это семейство вирусов, к которому относится, например, ВИЧ. Их особенность: они не просто заражают клетку, а встраивают свою РНК в ДНК хозяина с помощью фермента обратной транскриптазы. Обычно это приводит к болезни, а затем вирус исчезает. Но иногда, в редких случаях, вирус заражает половую клетку — сперматозоид или яйцеклетку. Тогда вирусный геном передаётся потомству, становится частью генома вида и может закрепиться в эволюции, если не приносит вреда или даже даёт преимущество.
Такие «окаменевшие» вирусные вставки называются эндогенными ретровирусами (ERV). В геноме человека их насчитывается сотни тысяч фрагментов, составляющих около 8% от всей ДНК. Для сравнения: белок-кодирующие гены (те, которые мы обычно считаем «генами») занимают всего около 1–2% генома. То есть вирусного мусора в нас в 4–8 раз больше, чем наших собственных генов. Это открытие было сделано в 1970-е годы, но только в XXI веке, после расшифровки генома человека, мы начали понимать масштаб этого явления.
Большинство ERV — это «молчащие» остатки, испорченные мутациями и неспособные производить вирусные частицы. Но некоторые сохранили функциональность и были «приручены» организмом для своих нужд. Эволюция взяла вирусные гены и перепрофилировала их. Это классический пример того, как «паразит» становится «симбионтом», а затем — неотъемлемой частью хозяина.
Синцитин: вирусный белок, без которого не было бы плаценты
Самый впечатляющий пример такого «приручения» — белок синцитин, кодируемый геном syncytin, который происходит от древнего ретровируса, встроившегося в геном предков приматов около 25–40 миллионов лет назад. Синцитин необходим для формирования плаценты — органа, который обеспечивает питание и дыхание плода у млекопитающих.
Как он работает? На поверхности клеток трофобласта (внешнего слоя эмбриона) есть белки, которые заставляют клетки сливаться друг с другом, образуя многоядерный слой — синцитиотрофобласт. Этот слой отделяет кровь матери от крови плода, но позволяет питательным веществам и кислороду проходить. Без синцитина слияния не происходит, и плацента не может нормально сформироваться.
Эксперименты на мышах, проведённые в 2000 году группой Жана-Люка Блондо (сейчас в Институте Розалинда Франклин), показали: если заблокировать ген мышиного синцитина, эмбрионы погибают на ранней стадии, потому что не могут образовать плаценту. Человеческий синцитин выполняет ту же функцию. Более того, в геноме человека есть несколько копий вирусных генов, участвующих в плацентации. Один из них, syncytin-2, был приобретён отдельно от другого ретровируса около 12 миллионов лет назад.
Что это значит? То, что мы считаем уникальным эволюционным достижением млекопитающих — живорождение с плацентой, — стало возможным благодаря вирусу. Без древней инфекции мы были бы яйцекладущими, как утконос. Вирус, который когда-то был врагом, стал незаменимым союзником.
Вирусные белки, защищающие нас от вирусов
Парадоксально, но некоторые вирусные вставки в нашем геноме защищают нас от других вирусов. Механизм: если в геноме уже есть фрагмент вирусной ДНК, то при заражении похожим вирусом клетка может использовать этот фрагмент для распознавания и подавления инфекции. Это работает аналогично CRISPR в бактериях — системе, которая тоже происходит от вирусных фрагментов.