Марк Верт – Homo Adaptus: Почему следующий вид человека — это вы (страница 15)

Внимание в эпоху многозадачности

Цифровая среда перестроила и наше внимание. Исследование, проведённое в 2015 году Microsoft, показало, что средняя продолжительность концентрации внимания упала с 12 секунд в 2000 году до 8 секунд в 2015 году — короче, чем у золотой рыбки (9 секунд). Это исследование часто критикуют за упрощения, но тренд понятен: мы стали хуже удерживать фокус на одном объекте длительное время, но лучше переключаться между задачами.

Психолог Эрл Миллер из Массачусетского технологического института утверждает, что «многозадачности» как одновременного выполнения нескольких дел не существует — мозг просто быстро переключается между задачами, теряя на каждом переключении время и ресурсы. Человек, который пишет отчёт, отвечает на сообщения и слушает подкаст, делает все три дела хуже, чем если бы делал их последовательно. Но среда требует от нас именно такого режима — и мозг адаптируется, даже если это снижает эффективность в глубоких, сложных задачах.

Адаптивные стратегии

Что делать с этим знанием? Первое — признать, что обратного пути нет. Отказаться от смартфона и интернета сегодня так же трудно, как отказаться от письменности в XV веке. Но мы можем выработать гигиену когнитивных протезов.

Исследования показывают, что простые правила работают: выключать уведомления для неважных приложений, выделять «глубокие» часы без экранов, использовать технику «Помидор» (25 минут фокуса, 5 минут перерыва), физически убирать телефон в другую комнату во время важной работы. Важно не демонизировать технологию, а осознанно управлять ею. Мозг пластичен — он может переучиться и на глубокое чтение, и на долгую концентрацию, если создать для этого условия.

Что это значит для Homo adaptus

Киборгизация без операции — это уже реальность. Мы — когнитивные гибриды. Наша память распределена между черепом и облаком. Наше внимание формируется алгоритмами. Наше социальное самоощущение зависит от позитивных отметок. И отрицание этого факта так же бессмысленно, как отрицание того, что мы пользуемся письменностью.

Но признание факта — не капитуляция. Это первый шаг к осознанному управлению своей гибридностью. Homo adaptus не тот, кто пассивно плывёт по течению технологий. Он тот, кто понимает, как технологии меняют его мышление, и делает выбор — в какие инструменты инвестировать своё внимание, а от каких отказываться. В следующей, завершающей подглаве второй главы, мы разберём, как миф о «естественном человеке» используется в политических целях — для манипуляции, контроля и оправдания неравенства. Это поможет окончательно снять страх перед «неестественностью» Homo adaptus и перейти к практическим вопросам: как именно мы можем менять себя и с какими последствиями.

Миф «естественного человека» как политический инструмент

Мы прошли долгий путь во второй главе. Мы увидели, что граница между природой и культурой всегда была условной, что наше тело населено триллионами микроорганизмов, что технологии давно стали частью нас, что вирусы встроились в нашу ДНК, что наша идентичность пластична, а гаджеты перестроили наше мышление. Каждый из этих фактов по-своему разрушает представление о «чистом», «естественном» человеке, который существовал бы в некоем первозданном виде до вмешательства технологий и культуры. Но если эти факты так очевидны, почему же миф о естественном человеке до сих пор жив и даже влияет на политику, законы и общественные дебаты? Ответ прост и неприятен: этот миф — не заблуждение, которое можно исправить новыми данными. Это политический инструмент, который используется для обоснования власти, неравенства, запретов и насилия. И чтобы окончательно освободиться от него на пути к Homo adaptus, мы должны понять, как именно он работает.

Естественное как аргумент власти

На протяжении всей истории идея «естественности» использовалась для закрепления социальных иерархий. Аристотель в «Политике» утверждал, что одни люди «по природе» рождаются рабами, а другие — господами. В средние века феодальный строй обосновывался «естественным» делением на тех, кто молится, тех, кто воюет, и тех, кто трудится. В XIX веке европейские колонизаторы несли «бремя белого человека», утверждая, что колониальные народы «естественно» отсталы и нуждаются в управлении. Во всех этих случаях ссылка на «природу» служила одной цели: представить то, что является социальным и историческим, как вечное и неизменное, а значит — не подлежащее критике и изменению.

Французский философ Мишель Фуко в своих работах («История безумия», «Рождение биополитики») показал, как в XVIII–XIX веках сформировался способ рассуждения о «естественности», который использовался для нормирования — то есть для определения того, что считается «нормальным», а что — «болезненным». Гомосексуальность была объявлена «неестественной» и помещена в разряд психических расстройств (в DSM — диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам — гомосексуальность числилась болезнью до 1973 года). Женщинам отказывали в праве голоса, потому что «естественное предназначение женщины» — материнство и дом. Рабочим запрещали объединяться в профсоюзы, потому что «естественные законы рынка» не допускают вмешательства.

Сегодня эти аргументы выглядят архаичными. Но механизм остался тем же. Любое новшество — от генной терапии до нейроинтерфейсов — сталкивается с возражением: «это неестественно». А за этим возражением часто стоит не забота о человеческом достоинстве, а страх перед изменением существующего положения дел, перед тем, что новые технологии могут перераспределить власть, богатство, возможности.

Расизм и евгеника: обратная сторона «естественного»

Самый мрачный пример использования мифа о «естественном человеке» — расовая теория и человеческая селекция. В конце XIX — начале XX века многие «учёные» (кавычки здесь уместны, потому что их наука была идеологией) утверждали, что расы различаются «естественно» — по интеллекту, характеру, моральным качествам. Эти утверждения не имели под собой оснований, но они оправдывали разделение, стерилизацию «неполноценных», а в нацистской Германии — массовое истребление.

Селекционное движение, популярное в США, Британии, Скандинавии в 1920–1930-х годах, также обращалось к «естественному»: дескать, человеческая природа деградирует, потому что «слабые» размножаются, а «сильные» — нет. И поэтому государство должно вмешаться, чтобы «улучшить» человеческую породу. В США в 1907–1960-х годах были стерилизованы десятки тысяч человек — «умственно отсталых», преступников, бедных, часто просто неугодных. Верховный суд США в деле «Бак против Белла» (1927) признал это законным, и судья Оливер Уэнделл Холмс-младший написал печально известную фразу: «Трёх поколений имбецилов достаточно».

Почему я вспоминаю эту мрачную историю в книге о технологическом улучшении человека? Потому что многие критики учения о сверхчеловеке и Homo adaptus используют тот же риторический приём: они называют генное редактирование «новой селекцией». Это нечестная аналогия. Селекция была принудительной, государственной, основанной на ложных расовых и классовых теориях. Современные технологии редактирования генома могут быть добровольными, индивидуальными, основанными на информированном согласии. Но сам факт, что эта аналогия работает, показывает, насколько силён миф о «естественном» и страх перед «неестественным».

«Естественное» как защита привелегий

В более повседневном, но не менее важном ключе миф о естественном человеке используется для защиты существующих привилегий. Возьмём гендерные роли. Идея о том, что женщины «естественно» более эмоциональны, а мужчины — более рациональны, до сих пор влияет на приём на работу, на распределение домашних обязанностей, на ожидания от родителей. Хотя нейробиология не находит убедительных доказательств врождённых различий в познавательных способностях между полами (большинство различий — результат социализации), миф продолжает работать.

Или возьмём социальное неравенство. Идея о том, что бедные «естественно» ленивы или глупы, а богатые — умны и трудолюбивы, — это классический пример «естественного» обоснования иерархии. Исследования показывают, что социальная мобильность в развитых странах невысока: бедные остаются бедными не потому, что «естественно» хуже, а потому что система устроена так, чтобы воспроизводить неравенство. Но ссылка на «естественность» позволяет представить это как справедливое устройство.

В контексте технологического улучшения человека этот аргумент звучит так: «Нельзя позволять богатым улучшать своих детей, потому что это создаст кастовое общество». Это важное этическое возражение, и мы подробно разберём его в главе 12. Но обратите внимание: само возражение часто апеллирует к «естественному» как к некоему равенству, которого на самом деле никогда не было. Богатые и сегодня дают своим детям лучшее питание, образование, медицинское обслуживание — и это создаёт неравенство. Генетическое улучшение — не новый вид неравенства, а продолжение старого, только на более фундаментальном уровне. И если мы действительно хотим справедливости, то должны обсуждать не запрет технологий, а доступ к ним.