Марк Верт – Homo Adaptus: Почему следующий вид человека — это вы (страница 16)

Экофашизм и культ природы

Ещё одно проявление мифа о естественном человеке — радикальное природоохранное движение, которое иногда называют экологическим фашизмом. Его логика: природа священна, человек — её часть, а любые технологии, которые нарушают «естественный порядок», — зло. В крайних формах этот взгляд приводит к оправданию голода, болезней, смертности как «естественных» процессов, в которые не следует вмешиваться.

Философ Люк Ферри в книге «Новый экологический порядок» (1992) описал, как культ природы может оборачиваться человеконенавистничеством. Если природа — высшая ценность, то человек, который её изменяет, — враг. А значит, допустимо сокращать население, ограничивать репродуктивные права, отказывать в медицинской помощи. Это крайний случай, но его логика проистекает из того же мифа о «чистой», «нетронутой» природе, который мы разбираем.

Для Homo adaptus важно понимать: природа — не музейный экспонат, который нужно законсервировать. Природа — это процесс, в котором человек участвует как один из агентов. Мы — часть природы, и наши технологии — тоже часть природы, потому что они созданы из природных материалов и нашими природными мозгами. Проводить границу между «естественным» и «неестественным» на уровне технологии бессмысленно. Вопрос не в том, является ли генная терапия «естественной», а в том, к каким последствиям для человека и экосистемы она приводит.

Почему этот миф живуч?

Если миф о «естественном человеке» так часто используется для оправдания власти и неравенства, почему люди продолжают в него верить? Психологи предлагают несколько объяснений.

Первое — познавательное заблуждение «обращение к природе». Это логическая ошибка, при которой «естественное» автоматически объявляется хорошим, а «искусственное» — плохим. Исследования показывают, что люди склонны доверять продуктам с пометкой «натуральный», даже если они ничем не лучше синтетических. Это искажение, вероятно, имеет эволюционное происхождение: в среде наших предков «естественное» (например, знакомые ягоды) было безопаснее «неестественного» (неизвестного). Но в современном мире это приближённое правило часто подводит. Цианид — естественный, а пенициллин — искусственный. Что полезнее?

Второе — страх перед неизвестным и потерей контроля. Технологии улучшения человека сложны, и большинство людей их не понимает. Страх перед генной терапией или нейроинтерфейсами — это часто страх перед тем, что я не контролирую. Обращение к «естественному» даёт иллюзию безопасности: «оставаясь естественным, я остаюсь в знакомом и понятном мире».

Третье — культурная инерция. Тысячи лет человек мыслил категориями «естественного» и «неестественного». Религиозные традиции освятили эту границу. Отказаться от неё за одно поколение невозможно, даже если научные данные её разрушают.

Как преодолеть миф

Что делать с этим знанием читателю, который хочет осознанно двигаться к Homo adaptus?

Первое — научиться распознавать обращение к «естественному» как риторический приём. Когда кто-то говорит «это неестественно», спросите себя: что именно стоит за этим аргументом? Какие интересы он защищает? Какие изменения он пытается остановить?

Второе — заменить вопрос «естественно ли это?» на вопрос «каковы последствия?». Вместо того чтобы спрашивать, является ли генное редактирование «естественным», спросите: безопасно ли оно? Добровольно ли? Справедливо ли распределены его блага? Эти вопросы требуют сложных ответов, но они ведут к более осознанным решениям.

Третье — признать, что мы уже давно живём в мире, где «естественное» и «искусственное» переплетены. Наше тело — гибрид. Наше сознание — распределено. Наша идентичность — множественна. Отрицание этого факта не возвращает нас к «чистой природе», а просто делает нас слепыми к реальности.

Четвёртое — участвовать в формировании норм и правил. Миф о «естественном» часто используется для того, чтобы закрыть дискуссию: «это неестественно, значит, это нельзя обсуждать». На самом деле нужно обсуждать. Какие технологии улучшения мы хотим развивать? Какие границы мы хотим установить? Кто будет принимать решения? Это политические и этические вопросы, и они не могут быть решены обращением к «природе».

Вторая глава была посвящена разрушению мифа о «чистом», «естественном» человеке. Мы показали, что гибридность — наша историческая норма, что граница между природой и культурой условна, что наше тело населено симбионтами, что технологии давно стали частью нас, что вирусы встроились в наш геном, что идентичность пластична, а миф о «естественном» используется как политический инструмент.

Теперь, когда мы освободились от этого мифа, мы можем перейти к главному вопросу: как именно мы можем меняться? Какие механизмы лежат в основе нашей адаптивности? И как мы можем использовать их осознанно?

Следующая глава посвящена самому удивительному свойству нашего мозга: способности физически перестраиваться под воздействием опыта. Мы узнаем, что наш мозг не жестко запрограммирован, что нейронные связи меняются в ответ на то, что мы делаем, думаем и чувствуем. И поймём, что именно эта способность — нейропластичность — является биологической основой Homo adaptus. Мы не просто можем меняться — мы меняемся постоянно, хотим мы того или нет. Вопрос только в том, будем ли мы управлять этими изменениями или оставим их на волю случая.

Глава 3. Нейропластичность: как мы переписываем себя каждый день

Мозг не компьютер, но… почему метафора всё же работает

В предыдущей главе мы разобрали миф о «чистом человеке» и пришли к выводу, что гибридность — наша норма, а адаптивность — наше главное видовое преимущество. Но где, в какой части нашего существа коренится эта способность постоянно меняться, подстраиваться, переучиваться? Ответ очевиден: в мозге. Однако очевидность обманчива. Мозг — самый сложный объект в известной нам вселенной, и то, как он обеспечивает нашу адаптивность, до сих пор остаётся во многом загадкой. Самая распространённая метафора для объяснения работы мозга — сравнение с компьютером. «Мозг — это биологический компьютер», — слышим мы от популяризаторов науки. «Память — как жёсткий диск», «нейроны — как транзисторы», «мышление — как вычисления». Эта метафора настолько укоренилась, что мы используем её не задумываясь. Но так ли она точна? И если нет, то почему мы продолжаем её использовать? В этой подглаве мы разберёмся, где метафора компьютера помогает, а где вводит в заблуждение, и предложим более точный образ, который будет сопровождать нас на протяжении всей главы о нейропластичности.

Откуда взялась метафора компьютера

Сравнение мозга с вычислительной машиной не ново. Ещё Рене Декарт в XVII веке описывал животных как «автоматы», а человека — как машину с душой. Но настоящий расцвет компьютерной метафоры пришёлся на середину XX века, когда появились первые электронные вычислительные машины. Нейробиологи, вдохновлённые архитектурой компьютеров, предположили, что мозг работает по схожим принципам: есть процессор (кора), память (гиппокамп и другие структуры), каналы ввода-вывода (сенсорные и моторные системы). Информация кодируется в виде нервных импульсов, обрабатывается, сохраняется, извлекается.

Эта метафора оказалась невероятно плодотворной. Она позволила формулировать гипотезы, которые можно было проверять экспериментально. Она дала язык для описания психических процессов. Она лежит в основе когнитивной психологии и многих направлений нейробиологии. Без неё мы бы не имели понятий «рабочая память», «буфер обмена», «обработка информации» — которые сегодня используются даже в повседневной речи.

Но любая метафора рано или поздно сталкивается с пределами своей применимости. Компьютерная метафора — не исключение. И сегодня, когда мы говорим о нейропластичности — способности мозга физически перестраиваться в ответ на опыт, — ограничения этой метафоры становятся особенно заметны.

Где компьютерная метафора работает

Начнём с того, в чём метафора «мозг — это компьютер» всё же полезна. Во-первых, и мозг, и компьютер обрабатывают информацию. Нейроны передают друг другу электрические и химические сигналы, которые можно интерпретировать как кодирование информации. То, что мы воспринимаем как красный цвет или звук сирены, в мозге представлено образцами активности нейронов — так же, как в компьютере изображение представлено последовательностями двоичных разрядов.

Во-вторых, и мозг, и компьютер имеют память. Долговременная память в мозге связана с изменением силы связей между нейронами (синаптическая пластичность). В компьютере память связана с изменением состояния транзисторов (в твердотельных накопителях) или намагниченности доменов (в жёстких дисках). И в том, и в другом случае информация «записывается» в физическую структуру.

В-третьих, и мозг, и компьютер могут «обучаться». Компьютерные нейросети, которые сегодня используются для распознавания лиц, перевода текстов, управления автомобилями, вдохновлены устройством мозга. Они используют те же принципы: подстройка весов связей между искусственными нейронами под воздействием примеров. И работают они на удивление хорошо.

В-четвёртых, метафора помогает нам понять некоторые расстройства. Амнезию можно сравнить с повреждением жёсткого диска. Нарушения внимания — с неисправностью процессора. Деменцию — с деградацией аппаратного обеспечения. Конечно, это упрощение, но оно даёт врачам и пациентам язык для обсуждения.