Марк Шнайдер – Несправедливость (страница 9)

Доехал до «Сенной» без происшествий, без чьих-либо упреков. Пересаживаться нужно. Он вышел из вагона и огляделся. Где тут переход? Вот он – длинный, бесконечный туннель, уходящий куда-то вглубь. Светлый, но с моргающими лампами, грязным полом и идиотскими полосками от маркера на стенах. Один из самых людных переходов в городе. Хоть и грязный, но в своем роде – изящный. Как все в этом городе – грязь и величие в одном флаконе.

Войдя в вагон фиолетовой ветки, он понял, что здесь все иначе. Мест не было. Вагон был забит под завязку, приходилось толкаться, вжиматься в чужие спины. Даже не удивился.

До «Адмиралтейской» доехал быстро, за какие-то три минуты. Выплеснулся из вагона вместе с бурлящим людским потоком.

Люди вокруг что-то говорили, смеялись, спорили. Шум толпы был оглушительным и притягательным одновременно. Хочется здесь остаться, замереть и просто смотреть. На проходящих мимо мужчин в деловых костюмах, женщин с яркими сумками, детей, тащащих за руку уставших родителей.

И тут он увидел их. Издалека. Девушка бежала по платформе к парню, разбежалась и прыгнула на него, обвив ногами. Тот едва устоял, отшатнувшись, но успел подставить ногу и удержал равновесие. Они обнялись, слились в долгом поцелуе, потом, не разнимая рук, пошли ждать свой поезд. Любовь. Настоящая, глупая, бесстыдная. И от этого немного тошнит.

Петербург. Его иногда называют городом любви. Северный Париж. Город, вобравший в себя немецкую расслабленность, итальянскую архитектуру и эту самую французскую, всепрощающую любовь. Иногда не верится, что такое возможно здесь, на этом болоте. Он представил Москву – вечно спешащую, нервную, четкую. А здесь… здесь все делают в свое удовольствие, никуда не торопятся. И дело не в веществах, как многие думают. Просто здесь другой ритм. Другое состояние. Состояние вечного покоя, граничащего с оцепенением.

Он вышел на поверхность, и его ослепило дневное солнце. Теперь нужно было идти к мосту. Сейчас – на Невский, потом – вдоль Дворцовой, дальше – мост. Он снова достал телефон. Навигатор, блядь. Вечно он путает. Налево – направо – вперед, опять налево.

В итоге, все вышло так, как он и рассчитывал: тридцать минут на метро, двадцать пешком. Все по плану. Идеально.

На Дворцовой площади его взгляд выхватил из толпы десятки азиатских лиц. Любят они наш город. Зачем – загадка. Что им нужно в этом северном, промозглом городе? Он знал, что азиаты, особенно китайцы, давно и прочно обосновались здесь. Слухи ходили, что на Васильевском острове есть рестораны, куда русских уже не пускают. Своей земли им мало, вот и осваивают чужие пространства. Чайна-таун на Ваське растет как на дрожжах. С одной стороны, это даже красиво – еще один план в и без того пестрой культуре города. Ну и что, что целый остров? Пусть живут. Еда у них, кстати, – охуевшая. В хорошем смысле.

Вот и он – Дворцовый мост. Узнаваемый силуэт, соединяющий два сердца города. Мост, который видел все: его начинали строить еще при царе, потом бросали, переносили, он тонул, горел, его реконструировали бессчетное количество раз. Говорят, когда-то даже договор был – строить только русскими руками, из русского материала, с русской душой. Тогда узбеков тут еще не было.

Откуда я это знаю? – Дима удивился сам себе. Может, в школе проходили, а может, вычитал где-то в интернете. Город впитываешь вместе с его мифами.

Он развернулся на полпути, и его взору открылся Исаакиевский собор. Огромный, темный, подавляющий своим масштабом. Золотой купол слепил глаза. Священное место. А может, просто памятник чьему-то гигантскому эго.

Все здесь древнее, как говно мамонта, – с внутренним, знакомым цинизмом подумал он. – Но, сука, какое красивое. Огромное. Пиздатое! Он оглядел панораму. Какой еще город в этой стране может таким похвастаться? Только Москва. Да пошла она на хуй, Москва! Вспомнились поездки в столицу – суета, вечные пробки, люди-роботы. Цивилизация там, да. Все новое появляется сначала там. Но красоты – нет. Один сплошной лабиринт из стекла и бетона. Он взглянул на Неву, на ее спокойное, величавое течение. А здесь заблудиться сложно. Вышел к реке – и пойдешь вдоль, всегда найдешь, куда нужно. Все здесь расслабленные, никуда не торопятся. Идут ровно, с достоинством. А в Москве – толкаются, бегут, сметают все на своем пути. Он представил себя на их месте. Люди, конечно, не выбирают, где родиться. Но если бы был выбор – Питер всегда был бы моим братом. Москва – как сложная, капризная женщина, с которой вечно натыкаешься на подвохи. А Петербург – брат-близнец. Все понимает без слов. С ним какая-то необъяснимая связь с самого рождения. Уедешь – и тоскуешь. Все в жизни может предать, но этот город – никогда.

Вот и она. Кунсткамера. Величественное здание, а перед ним – огромная, предсказуемая очередь. Туристы, школьники, любопытствующие.

Дима прошел вдоль живой цепи, и его взгляд упал на знакомые берцы и клетчатую рубаху. Это был он. Стоял спиной, безмятежно наблюдая за голубями.

– Как тебя угораздило в Кунсткамеру-то пойти? – Дима похлопал его по плечу, стараясь, чтобы в голосе звучала невынужденная легкость.

Вова развернулся. На его лице не было и тени удивления. Молча, с серьезным видом, он протянул руку для рукопожатия. Дима пожал ее.

– Да вот, скучно мне что-то, а тебя для веселой компа-а-ании взял, – Вова растянул слово, и его глаза сощурились в знакомой ухмылке. Он похлопал в ладоши, как ребенок. – Повеселимся слегка, а? Я вообще думал, что ты кинешь меня и забьешь, а на деле ты очень солидный человек, не подвел. Благодарю.

– Никогда не был тут, а желание – очень большое. Хочу, – признался Дима, и это была чистая правда.

– Тогда отлично! – Вова оживился. – Щас мы будем разглядывать са-амые старые маринованные огурчики. Ну и еще какие-нибудь там макеты питекантропов. Ар ю рэди?

***

– Надеюсь, вы передали ему свое доверие не из-за денег? – Герман произнес это мягко, но в его глазах читалась настороженность. Он следил за малейшим изменением в лице пациента.

И тут Дима рассмеялся. Это был не просто смех – это был нервный, надрывный хохот, вырывающийся из самого нутра. Из уголка его глаза, против воли, потекла единственная слеза, оставившая влажный след на бледной щеке. Он даже не заметил этого.

Герман смотрел на него в полном недоумении, его профессиональное спокойствие на мгновение дало трещину. Он не понимал источника этой странной, почти истерической реакции.

– Не-а, док, – выдохнул Дима, наконец справляясь с приступом смеха и смахивая ладонью предательскую влагу. – При чем тут деньги? Он просто… – Дима снова фыркнул, качая головой, – он просто охренительный шутник. Понимаете? Охренительный.

***

– Кунсткамеру построили еще в восемнадцатом веке, – Вова говорил с важным видом экскурсовода-дилетанта, размахивая руками. – Точный год не помню, но в первой половине уж точно. Петр Первый ее основал. Петр Первый ее освятил. И, между прочим, Петр Первый тут частенько бывал! – Он подмигнул. – Купил он себе, понимаешь, коллекцию всякой диковинной всячины. Ну, реально – безделушки, курьезы. А потом этих «безделушек» становилось все больше, хранить их стало негде, вот и построили специальное здание. Тут еще Ломоносов работал, ну, этот… универсальный гений, этакий умник, который везде успел – и в химии, и в физике, и в естествознании. Сейчас его в школах проходят, как образец ученого. Физическая химия, обычная химия, обычная физика… А! Он еще и писателем был! Точно! Везде хотел себя проявить, неуемная натура. Уважаю, честно.

– Ты что, историк? – удивился Дима.

– Не, просто читать люблю. Знания бесполезные, но блеснуть иногда хочется. Ну, так вот, продолжу. Построили они здание – большое, красивое, превосходное. И как-то раз тут пожар случился. Жаль, не могу сказать, что это Петр виноват – мол, так увлекся своими экспериментами, что искру случайно устроил. Нет, Петя к тому времени уже давно в земле лежал. Но! Ломоносов-то был жив! – Вова значительно поднял палец. – Так что, возможно, это он, увлеченный изучением всяких явлений, что-то там переборщил. Башню Кунсткамеры видел? Так вот, в ней как раз музей Ломоносова и находится: его приборы, инструменты, книги. А ирония в чем? В том, что башня как раз в том пожаре и пострадала. Вот такие пироги.

Дима расхохотался. Его смех, громкий и неожиданный, разнесся по залам, заставляя других посетителей оборачиваться и смотреть на них с неодобрением.

Они дошли до анатомического раздела.

– А сейчас, друг мой, будет самое интересное! – Вова понизил голос до конспиративного шепота. – Видел когда-нибудь настоящие банки с… людьми?

– Нет, но наслышан, – признался Дима. – Даже фотографий специально не смотрел.

– Тогда готовься к новому опыту! О! – Вова остановился перед одной из колб. – Глянь-ка! Голова-то какая исполинская! Наверное, очень умный был. Жаль, что это не помешало ему оказаться здесь.

– А у этого, – Дима показал на другой экспонат, – брат-близнец, похоже, так и не отделился.

– Интересно, как они с этим… жили? – пошутил Вова.

– «Девочка с врожденной водянкой мозга и нарушением костных покровов», – прочитал Дима табличку. – Жуть…

– Согласен! – Вова присвистнул. – Видишь отверстие? Прям как в тех старых анатомических атласах рисовали. Почти идентично.