Марк Шнайдер – Несправедливость (страница 11)
– Обломал энтузиазм, – фыркнул Дима.
– Не отчаивайся. Может, как-нибудь, в особо жаркий день… Мне просто лень потом мокрые штаны сушить. А так – я бы хоть сейчас.
– Запомню, – Дима сделал преувеличенно злобную гримасу. – При случае напомню.
– Напоминай. А пока – давай полюбуемся на бронзового дедушку, – Вова уперся руками в боки, рассматривая монумент.
– Что, будет продолжение исторического ликбеза?
– А почему бы и нет? Легенду про этого гиганта знаешь?
– Нет.
– Тогда слушай, будет интересно. Легенд много, но самая дурацкая и потому – лучшая – про Павла Первого. Шел он как-то по городу со своим приятелем. И видит – идет за ними какой-то тип, с лицом, скрытым плащом. Павел говорит другу: «Смотри, какой-то странный человек за нами следует». А тот в ответ: «Что ты? Никого нет». Павел в недоумении, но идет дальше. А незнакомец подходит и говорит ему: «Бедный, бедный Павел…» Ну, или что-то в этом роде, точную цитату не помню. Пришли они на это место, и призрак говорит: «Прощай, Павел. Увидимся здесь снова». И исчез. А перед этим на миг приоткрыл лицо – и Павел узнал в нем Петра Первого. Здорово, да? Но это не все! Позже Павел получает известие – на этом самом месте открывают новый памятник. И угадай, что?
– Обалдел? – предположил Дима.
– Еще как! Петру, бля, Первому! Именно там, где призрак обещал снова встретиться. Легенды… они же прекрасны своей абсурдностью, правда? – Вова замолчал, глядя на медного всадника, застывшего в вечном порыве. – Кстати, как думаешь, много ли у Петра было… ну, фавориток?
– Ну, он же император, – Дима задумался. – Наверное, как у нынешних олигархов. Только, наверное, меньше. Сейчас, я слышал, у некоторых состояния такие, что Петру и не снилось.
– Я вообще-то не про деньги, – Вова покачал головой с укором. – Я про женщин. А ты снова о материальном.
– А вилять ушами ты мастер, – усмехнулся Дима.
– О, это я еще с пеленок освоил!
Они простояли у Медного всадника еще с полчаса, пока небо не потемнело окончательно и не хлынул осенний ливень, смывая с города остатки дня и заставляя их искать укрытие под раскидистыми ветвями ближайших деревьев.
Глава 4. Не узнают. Не услышат. Не поймут!
Петербургские дворы-колодцы, повторяющиеся, как кошмар наяву. Замыкаются в себе, прячут свои грязные секреты за фасадами облупленных парадных. Идеальное место для убийства. Никто не увидит, не услышит. Особенно ночью, когда темнота становится густой, как деготь, и только силуэты чахлых деревьев, подсвеченные желтым светом из чужих окон, шевелятся во тьме, будто призраки. Можно подойти тихо-тихо, уткнуть нож под ребра, прижать ладонью рот. Пусть барахтается, хрипит – все равно его крик поглотит эта каменная ловушка. Единственная проблема – глухой звук падения тела на мокрый асфальт. Он может выдать.
Моросил мелкий, назойливый дождь. Его почти не было видно, лишь ощущалась на лице противная, липкая влажность, пропитывающая все вокруг. Воздух стал тяжелым, им было трудно дышать.
– Как дела? – спросила Аня. Голос ее прозвучал неестественно, будто она сама не верила в необходимость этого вопроса.
– Nicht schlecht, – ответил он, и его тон был холодным, как лед в невской воде.
– А что это значит? Нихт, чего? – она нахмурила брови, делая вид, что не понимает.
– Немецкий: «неплохо» или «не так уж и плохо».
Аня коротко, беззвучно хмыкнула.
Дождь усилился, капли стали крупнее, больнее бить по лицу. Легкая осенняя куртка промокла насквозь, влага просачивалась внутрь, леденила кожу. Волосы Ани, обычно блестящие, теперь слиплись и походили на грязную паклю.
Вова сжимал в руке зонт-трость. Тяжелый, целиком из черного металла, сделанный на заказ. Рукоятка была выточена в виде крюка, увенчанного крестом. Нижний конец – тупой и монолитный, как у телескопической дубинки. Холодное оружие, замаскированное под бытовой предмет.
Он щелкнул кнопкой, и черный купол с шипением раскрылся, словно крылья хищной птицы. Аня тут же юркнула под него, прижалась к нему всем телом.
«Чернышевская». Аня жила где-то тут, в этих лабиринтах дореволюционных доходных домов. Вова никогда не знал точного адреса – она всегда просила его оставаться у метро, а дальше шла одна. Ее мать, та еще сука, запрещала ей рассказывать, где они живут. В паспорте у Ани была прописка где-то у «Старой Деревни», но это была пустышка, фикция для галочки.
Прогулка только началась, она не уйдет сейчас, не посмеет.
Они свернули в один из дворов-колодцев. Здесь было чуть суше, навес над входом в парадную хоть как-то защищал от дождя.
Прислонились к холодной, шершавой стене. Кирпич был сухим, вода до него не добралась.
– У меня вопрос, – наконец выдавил он. Голос прозвучал хрипло.
– Какой? – она посмотрела на него, и в ее глазах мелькнула быстрая, как молния, тревога.
– Ты когда-нибудь изменяла мне? – Вова прищурился, впился в нее взглядом, не моргая.
– Нет, – она неестественно подпрыгнула на месте, сделала глубокий вдох, будто готовилась к прыжку в воду.
– Молодец, – Вова медленно покрутил зонт в руках, наблюдая, как капли воды разлетаются с его черной ткани.
Из темноты парадной, с грохотом распахнув дверь, вышел парень. Он шел, пошатываясь, пьяной, разбитной походкой. Лицо его расплывалось в улыбке – наглой и мерзкой. Худой, жилистый. Темные кудри падали на лоб.
Он подошел вплотную к Ане. Теперь было видно: зрачки расширены до предела, в них плавал не только алкогольный угар.
– А-а-ань, – просипел он высоким, противным голосом, – какими судьба-а-ми?
– Отвали, – голос Ани дрогнул, в нем послышались слезы.
– Как это, «отвали»? – парень ухмыльнулся еще шире. – Ты вчера со мной, а сегодня с э-этим? – он ткнул грязным пальцем в грудь Вовы.
Вова медленно улыбнулся. Оскалился, как волк, провел языком по зубам. Перевел взгляд на Аню, полный немого вопроса.
– Ты не так все понял! – затараторила она, и в глазах ее заплясал настоящий, животный страх. – Он друг мой! Мы с Лешей с детства дружим!
– Пи-и-издит, – с наслаждением протянул Леша и приподнял глаза к небу, выпуская струйку пара изо рта. – Мы вчера у меня на хате на кровати, того…
– А на это ответ будет? – тихо спросил Вова, не отрывая взгляда от девушки.
– Это н-неправда, – ее голос предательски задрожал.