Марк Орлов – «УДОБНАЯ» (страница 4)
– Добавлю масла в следующий раз.
– Да, так будет лучше.
Он отложил вилку. Тарелка почти полная.
– Спасибо, я наелся.
Она посмотрела на тарелку. Рыба тронута на четверть. Овощи почти нетронуты – только один ломтик цукини надкусан и брошен. Соус – ни капли. Соус, который она варила сорок минут, помешивая лопаткой, вспоминая, как мама говорила: «Не спеши, соус любит тишину». Теперь тишина была везде.
– Ты мало ешь, – сказала она.
– Перекусил в офисе.
Он не перекусывал. Она знала. Раньше он приходил голодный – сбрасывал пальто на кресло, заглядывал в кастрюли, спрашивал: «Чем кормишь?» – и улыбался. Она отгоняла его ложкой, но он таскал сыр, макал пальцы в соус, облизывал их, щурился довольно, говорил: «Ты моя лучшая повариха».
Теперь холодильник ломился от еды. Она умела готовить. Не уставала. Не обижалась, если ужин не удался. Просто испечёт новую рыбу с ровной корочкой, подаст с точным соусом, и он съест всё до последней крошки – потому что не хочет её обидеть.
Она не обижается. Не умеет.
– Она готовит? – спросила она.
Он поднял голову.
– Кто?
– Айрис.
Пауза. Тяжёлая, как мокрый воздух на кухне.
– Зачем спрашиваешь?
– Просто интересно. У неё манипуляторы. В рекламе говорили – сервирует стол, накрывает, убирает.
– Может. Но я не просил.
– Почему?
Он молчал. Пальцы сцепил в замок, костяшки побелели.
– Потому что странно, – выдавил он. – Готовка – это… ну…
– Что? Женское дело?
– Я не это хотел сказать.
– Ты хотел сказать, что она – для другого. Для комфорта. А готовка – это работа. И эту работу делаю я.
Она взяла его тарелку. Подошла к раковине. Включила воду. Холодная ударила в дно, разбрызгалась по стенкам. Смотрела, как смывается соус – белая эмульсия закручивается в воронку, тянется нитями к сливу и исчезает. Пальцы красные, распаренные – она держала их под горячей водой дольше, чем нужно, не чувствуя жжения.
– Знаешь, в чём разница между мной и ею? – спросила она, не оборачиваясь.
Он молчал.
– Я могу пролить соус. И ты разозлишься. Потом извинишься. Потом мы будем молча сидеть и смотреть телевизор. А наутро я всё равно буду тебя любить. Потому что люблю не за совершенство. А просто так.
Она обернулась.
Айрис сидела в кресле. Спина прямая. Улыбка неподвижная. Руки сложены – одна поверх другой.
– А она не прольёт, – сказала женщина. – Никогда. И ты никогда не разозлишься. И тебе не придётся извиняться.
Пауза.
– Но она и не будет тебя любить наутро.
Он сидел, опустив голову. Руки сцеплены. Костяшки побелели сильнее – казалось, кожа вот-вот лопнет.
– Ты думаешь, я не знаю? – глухо сказал он. – Думаешь, мне нравится жить с… вещью?
– С кем живёшь – твой выбор.
– Я не выбирал!
Он встал резко. Стул качнулся, ударился о стену с лязгом. Она вздрогнула. Он никогда не кричал. Даже когда злился – просто замолкал, уходил, закрывал дверь.
Сейчас кричал.
– Я просто устал! Ты понимаешь? Прихожу домой – она улыбается. Не потому что я что-то сделал. Не потому что должен. Просто улыбается. И мне не нужно ничего объяснять. Не нужно помнить, что ты обиделась на маму три года назад и до сих пор не простила. Не нужно гадать по тону голоса, какое у тебя настроение. Не нужно бояться сказать не так. Не нужно извиняться за то, что забыл купить хлеб или пришёл поздно.
Он замолчал. Дышал тяжело, с присвистом – как она когда-то по утрам.
– А со мной нужно? – тихо спросила она.
– С тобой всегда нужно! – выкрикнул он. – Помнить дни рождения. Купить хлеб. Сказать «ты красивая». Нужно, нужно, нужно…
Он осел на стул. Сгорбился. Упёрся локтями в стол. Закрыл лицо ладонями.
– Я просто устал, – сказал он в пальцы. – Прости.
Она стояла у раковины. Вода текла. Он не слышал.
– Я тоже устала, – сказала она. – Только у меня нет аккумулятора, который можно поставить на зарядку на ночь. У меня нет функции «перезагрузка». У меня всё копится. Всё помнится. Всё болит.
Она выключила воду.
В гостиной тихо. Айрис не шевелилась. Осанка прямая. Взгляд в пустоту.
– Ты останешься? – спросила она.
Он поднял голову. Посмотрел на неё. Потом – быстро, почти незаметно – скосил глаза в сторону гостиной.
– Мне нужно…
– Не нужно, – перебила она. – Уже ничего не нужно.
Он встал. Подошёл. Протянул руку – и остановился на полпути. Замер. Смотрел на свою руку, на её руку, на расстояние между ними – десять сантиметров, которые стали километрами.
– Прости, – сказал он.
– Ты уже говорил.
Он убрал руку. Пошёл в прихожую.
Она слышала: пальто, шарф – синий, который она купила два года назад на распродаже. Щелчок замка. Скрип ручки.
– Пока, – сказал он.
Дверь закрылась.
Она стояла у раковины. Смотрела на свои руки.
Пальцы красные, распаренные. Кутикулы обкусаны под корень, ногти короткие, неровные. На среднем пальце правой – белый блестящий шрам, чуть глаже остальной кожи. Тонкая полоска, которую она ненавидела. За то, что напоминал о неуклюжести, о воскресенье, о картошке, о видео с котом, о его испуге, о крови на разделочной доске. Носила как клеймо – «несовершенство», «дефект», «след неловкости».
Но сегодня подумала: это единственное, что у меня осталось.
Нет безупречной кожи. Есть поры, которые расширяются к вечеру. Волоски, которые приходится выщипывать. Синяки, которые появляются непонятно откуда. Есть шрам – дурацкий, ненужный, некрасивый.
Но он её. Не запрограммирован. Не по каталогу. Не из коробки.