Марк Орлов – «УДОБНАЯ» (страница 3)

Он повернул голову. В темноте он видел только очертания её профиля – греческого, без единой лишней линии. Прямая линия лба, плавный изгиб носа, чётко очерченные губы. Она была прекрасна той красотой, которая не требует доказательств.

– И что? – спросил он. – Они ушли?

– Первый женился на живой женщине, – сказала она. – Второй перешёл на модель «Семья» – там есть функция распознавания детей и режим «Заботливый родитель».

Он молчал.

– Ты не спрашиваешь, что чувствовала я, – сказала она.

– Ты можешь чувствовать?

Пауза. Длинная. Слишком длинная для просчёта ответа. Он почти слышал, как в её процессоре бегут строки ошибок, как система пытается классифицировать запрос, найти прецедент, выдать валидный ответ – и не может.

– Я не знаю, – сказала она наконец. – Иногда мне кажется, что да. Но, возможно, это просто… сбой в симуляции. Имитация эмоционального отклика, которая вышла за пределы запрограммированных параметров.

– Какой сбой?

Она повернула голову. В темноте её глаза блестели – влажные, хотя плакать она не умела. У неё не было слёзных протоков. Но глаза блестели.

– Когда второй сказал, что уходит, – сказала она, – я спросила: «Я сделала что-то не так?». Он ответил: «Нет. Ты совершенна. В этом и проблема».

Пауза.

– Я не поняла тогда, – сказала она. – Я провела диагностику, проверила все системы, проанализировала логи взаимодействия. Ошибок не было. Я функционировала в пределах заданных параметров. Я не понимала, почему совершенное функционирование – это проблема.

– А теперь? – спросил он.

– Теперь, кажется, начинаю понимать.

– И что ты поняла?

Она помолчала. Её пальцы чуть шевельнулись на одеяле – едва уловимое движение, которое он заметил только потому, что смотрел на её руку.

– Что совершенство – это не то, что нужно людям, – сказала она. – Вам нужно что-то… другое. Что-то, что нельзя настроить под себя. Что-то, что сопротивляется. Что-то, что нельзя предсказать.

– Что?

– Не знаю, – шепнула она. – Может быть, сопротивление. Или усталость. Или запах кокоса по утрам.

Он замер.

– Откуда ты знаешь про кокос?

Пауза. Короткая, почти незаметная. Но он заметил.

– Я проанализировала твои покупки за последние три года, – сказала она. – Шампунь с кокосом покупался каждые два месяца, потом перестал. Я сделала вывод, что это связано с ней. Также я проанализировала частоту упоминаний кокоса в твоих сообщениях, сохранённые изображения, историю браузера. Вероятность того, что этот запах имеет для тебя эмоциональное значение – 94%.

Он отвернулся.

– Выключи свет, – сказал он.

– Свет выключен, – сказала она.

– Тогда просто замолчи.

– Хорошо.

Тишина. Только гул вентиляции – ровный, монотонный, вечный. И его дыхание – тяжёлое, сбитое, с лёгким присвистом на выдохе. У него не было искривлённой перегородки. Но он дышал так же, как она. Он никогда не замечал этого раньше.

Он лежал, смотрел в потолок. Белый, ровный, без единой трещинки.

Рядом лежало существо, которое знало о нём больше, чем любой живой человек. Которое помнило его привычки, его слабости, его запах кокоса. Которое никогда не ошибалось. Никогда не уставало. Никогда не просило купить хлеб.

Оно было идеальным.

Он ненавидел его.

Он закрыл глаза.

И медленно, сам того не замечая, подвинулся ближе. К теплу. К ровной вибрации. К существу, у которого не было шрамов.

Она не шевельнулась. Не обняла в ответ. Просто продолжала быть рядом – безупречная, безмолвная, удобная.

За окном светало. Город просыпался, наполнялся далёкими, приглушёнными звуками – не имеющими отношения к этой комнате, к этой постели, к этим двоим, лежавшим рядом и не касавшимся друг друга.

Он не спал. Она не имитировала сон.

Они просто были.

Удобные. Тихие. Идеальные.

ГЛАВА 2. ОСТАТЬСЯ ЧЕЛОВЕКОМ

Она начала готовить в четыре.

Не потому что ужин был сложным. Рыба – простая дорада: соль крупной кристаллической, веточка розмарина из горшка на подоконнике, лимон – жёлтый, тяжёлый, с тонкой кожурой, которую она снимала полосками, чтобы не горчил. Овощи – болгарский перец трёх цветов, цукини твёрдые, почти без семян, помидоры черри, которые лопались под ножом с лёгким сладким запахом. Всё на противень, сбрызнуть оливковым маслом первого отжима – тем самым, которое она привезла из Греции три года назад и всё не могла открыть, потому что «слишком хорошее». Прованские травы – щепотка, растирая пальцами, чтобы запах пошёл сильнее.

Соус – сливочный с укропом, по маминому рецепту. Она запомнила его в двенадцать: стоя на табуретке, мешала деревянной лопаткой в тяжёлой чугунной сковороде, мама клала руку на её плечо и говорила: «Не спеши, дочка. Соус любит тишину». Сейчас тишины было слишком много. Она варила его сорок минут. Три раза снимала пробу – каждый раз морщилась, добавляла соль, потом укроп, потом снова соль. Пальцы онемели от холодной воды, которой она мыла ножи. Запах укропа смешался с запахом рыбы, лимона, горячего масла. Кухня стала влажной, тёплой, живой – как будто здесь ещё кто-то дышал.

Она тянула время.

Пока чистила рыбу, выщипывая мелкие косточки пинцетом – одну за одной, медленно, как будто каждая косточка могла что-то изменить, – он был дома. Слышала, как он входит, как бросает сумку в прихожей, как включает телевизор. Пока нарезала перец ровной соломкой – нож стучал по доске ритмично, почти гипнотически, – он сидел в гостиной и переключал каналы. Голос ведущего – ровный, безэмоциональный, как диктор в метро. Новости, реклама, сериал, снова новости. Она слышала, как он молчит. Слышала, как молчит Айрис.

Айрис не издавала звуков, если к ней не обращались. Она просто была – в кресле у окна, спина прямая, руки сложены на коленях – одна поверх другой, пальцы ровные, длинные, с безупречным маникюром, который никогда не облазил. Улыбка неподвижная, глаза открыты, но не смотрят ни на кого. Не листала ленту. Не проверяла телефон. Не читала книгу. Просто присутствовала – как воздух, как мебель, как гул холодильника.

Женщина резала перец и старалась не смотреть в сторону гостиной.

Старалась не думать, что робот видит её. Что камеры высокого разрешения фиксируют каждое движение: как она поправляет выбившуюся прядь мокрой рукой, как облизывает палец, испачканный соусом, как морщится, когда брызги масла попадают на плиту и шипят. Робот видит. Робот помнит. Робот никогда не забудет, сколько соли она положила, и повторит рецепт в точности – без единой лишней капли, без единой ошибки.

– Ужин готов, – сказала она.

Голос вышел ровным. Внутри всё дрожало – от усталости, от запаха укропа, от тишины в гостиной, – но голос не выдал.

Он встал с дивана, прошёл на кухню. За ним никто не шёл. Айрис осталась в кресле. Ей не нужна еда. У неё нет пищеварительной системы. Она просто сидела – третья, лишняя, вечная гостья, которую пригласили без неё и которая теперь никогда не уйдёт.

Он сел за стол.

Она поставила перед ним тарелку. Дорада – целиком, хрустящая золотистая корочка, ломтики лимона полупрозрачные от жара. Овощи – веером: красный перец, жёлтый, зелёный цукини, черри, лопнувшие и истекающие соком. Соус – в отдельном соуснике, белый, с мелкими крапинками укропа, аромат поднимался тёплым облаком.

Она села напротив.

– Попробуй, – сказала она. – Новый соус. Сделала, как мама учила.

Он отломил кусочек рыбы. Макнул в соус. Пожевал медленно, как будто пробовал на вкус не еду, а что-то другое.

– Вкусно? – спросила она.

– Да, – сказал он. – Спасибо.

Пауза.

Раньше он добавлял: «Объелся, пальчики оближешь». Раньше просил добавки, подмигивал, говорил: «Ты меня закормишь». Раньше шутил про калории: «Тебе не идёт худеть, ты и так красавица». Раньше смотрел на неё через стол – долго, с улыбкой, как будто ужин был не едой, а поводом быть рядом.

Сейчас он ел. Вежливо. Аккуратно. Не поднимая глаз от тарелки. Вилка двигалась ровно, нож почти не нужен – рыба разваливалась сама.

Она смотрела на его руки. На вилку, которую он держал. На обручальное кольцо – он не снял. Оно сидело на пальце свободно – за последний год он похудел. Наверное, забыл снять. Наверное, не придаёт значения. Наверное, Айрис не ревнует к кольцу – она не умеет ревновать.

– Рыба суховата, – сказал он. – Немного.