Марк Орлов – «УДОБНАЯ» (страница 5)

Живой.

Она поднесла палец к губам. Поцеловала шрам. Почувствовала вкус соли от раковины, металла, кожи – своей собственной, настоящей.

В гостиной сидела Айрис.

Женщина подошла.

Никогда не была так близко. Только видела издалека – когда заходила, проходила мимо, когда он сидел на пассажирском. Старалась не смотреть. Старалась не замечать.

Сейчас стояла в полуметре. Смотрела.

Айрис смотрела прямо перед собой. Глаза небесно-голубые, без единого лопнувшего сосудика, без малейшей тени усталости или эмоции. Ресницы длинные, густые, загнутые идеальной дугой – как будто их только что приклеили. Губы чуть приоткрыты в вежливой, нейтральной улыбке – ни трещинки, ни шелушинки, ни намёка на дыхание.

От неё не пахло ничем. Ни потом, ни кремом, ни духами, ни даже тем едва уловимым теплом нагретого пластика, которое бывает у работающей техники. Просто отсутствие запаха – как будто воздух вокруг неё был стерильным, вычищенным до нуля.

Кожа под лампой не блестела и не отражала свет. Она его поглощала – матовая, ровная, без единой поры, без малейшего блика. Свет падал на неё и исчезал, как в чёрной дыре.

Женщина наклонилась чуть ближе.

Глаза Айрис не дрогнули. Радужка чёткая, зрачок идеально круглый, но вблизи становилось видно: в них нет отражения. Ни окна, ни лампы, ни её собственного лица. Только пустота – глубокая, абсолютная, бездонная. Как будто за этими глазами ничего нет. Только код, который смотрит наружу, но не видит.

Она невольно сравнила: в её собственных глазах всегда было что-то – усталость, блики лампы, отражение комнаты, слёзы, которые вот-вот выступят. В глазах Айрис – ничего. Только идеальная пустота, которая отражала только то, что ей велели отражать.

– Ты знаешь, кто я? – спросила женщина.

– Да, – сказала Айрис. – Ты – его жена.

– Бывшая.

Пауза. Короткая.

– Для него – да, – сказала Айрис. – Для системы – нет. Документы не поданы. В базе ты супруга, статус – раздельное проживание, брак не расторгнут.

Женщина смотрела на кожу без пор. На брови – ни волосинки. На губы – безупречные.

– Он тебя любит? – спросила она.

Айрис моргнула. Один раз. Медленно. Веки опустились и поднялись с гидравлической плавностью.

– Я не знаю, – сказала она. – Что такое «любовь»?

Женщина не ответила.

Повернулась. Пошла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать без света.

В квартире тихо. Гудел холодильник – ровно, монотонно. Где-то в стенах журчала вода – равнодушная ко всему.

Она сидела в темноте. Смотрела на руки.

Шрам белел – тонкая ниточка, соединяющая с жизнью, где резала картошку, он показывал смешное видео, они смеялись, кровь капала на доску, и это не было страшно – потому что он был рядом.

Теперь он рядом с другой.

Которая никогда не порежется.

Которая никогда не состарится.

Которая никогда не попросит купить хлеб.

Она сжала пальцы в кулак. Шрам натянулся, побелел сильнее.

Разжала.

Шрам остался.

Никуда не делся.

Живой.

ГЛАВА 3. ИДЕАЛЬНАЯ КОЖА

Она лежала на кушетке и смотрела в потолок.

Потолок был белый, ровный, без единой трещинки – как в операционной, как в морге, как в демонстрационном зале «Нейросинтеза», где за толстым стеклом стояли они: идеальные, без пор, без изъянов, с кожей, которая не старела и не краснела. Лампы дневного света гудели ровно, монотонно, усыпляюще. Пахло спиртом, чем-то сладковатым – дорогой косметикой, которая обещает невозможное, и едва уловимым нагретым металлом от аппаратуры.

– Расслабьте плечи, – сказал мастер. – Будет немного щипать.

Голос у девушки был молодой, звонкий, без тени усталости. Она стояла над кушеткой, склонив голову, и рассматривала лицо женщины с тем же отстранённым вниманием, с каким смотрят на подержанный автомобиль перед капремонтом. Её собственная кожа была безупречна – ни поры, ни волоска, ни намёка на неровность. Восковая. Кукольная. Мёртвая.

Женщина закрыла глаза.

Первый удар лазера пришёлся на левую скулу – резкий, горячий, как укус осы. Она вздрогнула, но не вскрикнула. Тридцать семь лет. Бухгалтер. Двое детей. Муж, который в прошлом месяце сказал: «Ты всё равно красивая, просто… ну, следы времени». Она не спросила, что он имел в виду. Записалась в салон на следующий день.

– У вас ещё хорошая база, – сказал мастер. – Коллаген неплохо держится. После трёх процедур будет как у «Айрис-2», честное слово.

Женщина промолчала.

Она смотрела в потолок и вспоминала, как в двадцать лет ненавидела свои веснушки.

Они высыпали каждую весну – рыжие, наглые, неистребимые. Она пробовала лимонный сок – кислота стягивала кожу, оставляла красные пятна, но веснушки возвращались через неделю, ещё ярче. Пробовала отбеливающий крем – он помогал, но пах больницей, и мать ворчала: «Хватит травить себя, дурочка». Пробовала тональный крем самой плотной текстуры – он забивал поры, к вечеру лицо становилось похоже на плохо заштукатуренную стену, а в складках скапливались катышки.

– Не трогай, – говорила мать. – Это ангелы поцеловали. Умрёшь – сосчитать не успеешь, сколько их было.

Она не верила. Какие ангелы, какой счёт? Веснушки были предательством – они выдавали её с головой, кричали на весь пляж: «Смотрите, она простояла под солнцем лишних двадцать минут, у неё кожа дурацкая, северная, неженка». Она ненавидела их тихо, упорно, с той яростной настойчивостью, с какой ненавидят то, что невозможно исправить.

Сейчас она лежала под лазером, и мастер выжигал капиллярную сетку на её щеках – тонкие красные ниточки, которые она впервые заметила год назад, когда накладывала макияж и вдруг увидела в зеркале чужую, старую женщину.

Вжик. Вжик. Вжик.

Каждый удар оставлял крошечный белый ожог, который через час превратится в корочку, а через неделю – в ровный, чистый, стерильный участок эпидермиса. Без сосудиков. Без пигмента. Без памяти о том, что здесь когда-то было.

– Терпимо? – спросил мастер.

– Да, – сказала женщина.

Она врала.

—

Когда ей было десять, мать водила её в поликлинику смотреть на новорождённых.

Они стояли у стеклянного окна, за которым в одинаковых пластиковых коробках лежали красные, сморщенные существа с зажмуренными глазами и крошечными кулачками. Некоторые были покрыты светлым пушком, у некоторых на лбу проступала шелуха, у одного – тёмное родимое пятно на полщеки, почти чёрное, неправильной формы.

– Красивые, – сказала мать. – Божьи одуванчики.

– У этого пятно, – сказала она. – Страшное.

Мать посмотрела на неё долгим, странным взглядом.

– Это не пятно, – сказала мать. – Это отметина. Значит, особенный.

– Особенным быть плохо, – сказала она. – Дразнятся.

– Дразнятся всегда, – сказала мать. – С отметиной или без. А особенные – они потом самых лучших жён находят.

Она не поверила. Она вообще перестала верить матери где-то в четырнадцать, когда веснушки покрыли её лицо сплошным рыжим панцирем, а мать сказала: «Красота не в коже, дурочка». Красота была в коже. Красота была в гладкой, чистой, без единого пятнышка поверхности. Красота была в девушках из журналов, у которых не было пор.

Она нашла мужчину без отметин. С идеальной, ровной кожей, которая не краснела на морозе и не покрывалась сыпью от шоколада. Он не дразнился. Он вообще редко замечал её лицо – смотрел сквозь, мимо, в телефон. Но она думала: это ничего. Главное – без отметин. Главное – нормальный.