Марк Орлов – Оркестранты смерти. Часть 2. Песни саванны. Записки военного этнографа (страница 6)

Мы с Чижиком смотрели на эту трагедию метров с пятидесяти. Самое страшное для меня было, что горящие, копошащиеся на земле люди не кричали, как будто не чувствовали боли.

– Нужно вмешаться, – Чижик кусал губы, сжимая и разжимая рукоять автомата, – нужно вмешаться, они их сожгут, – его палец опустил переключатель предохранителя.

– Отставить! Уже поздно! А если и спасем, что дальше? Завтра по всей Африке разнесут: русские защищают воров, а послезавтра эта толпа будет стрелять в тебя. Привыкай, здесь самый высокий уровень рождаемости в мире, человеческая жизнь ценится меньше жизни козы, которую держат для молока. Таких зверских обычаев мы встретим еще много.

Но неожиданно, когда первые впечатления от Африки улеглись, мне стало… скучно. Нда, Африка – это вам не Хохляндия.

Боевой работы было катастрофически мало, нас пару раз привлекали к совместным с правительственными войсками рейдам по перехвату приблизившихся к столице банд, да мы изредка сопровождали гуманитарные конвои, и все… Большую часть времени мы сидели на базе, играли в нарды и пили смузи из бананов. Начальство нас всячески оберегало от любых боевых столкновений, справедливо полагая, что гробить своих парней ради интересов чернокожих товарищей стоит только за очень большие деньги. Поэтому через некоторое время наша база стала мне напоминать пионерский лагерь, за пребывание в котором платят очень и очень неплохо.

Основной замес, настоящая боевая работа, шла в Мали. Там наши активно воевали с туарегскими повстанцами и исламистами, а мы занимались только обучением местных военных для охраны правительственных колонн и президента, ну еще охраняли стратегические объекты. Но русской душе всегда хочется приключений. А если сделать правильный запрос во вселенную, то она тебе точно ответит. И однажды меня и мое отделение вызвали к командиру.

Глава 4. Демократическая республика Конго. Миссия Красного Креста. Деревушка в двадцати километрах от города Либенж.

Жара стояла невыносимая, но десятки людей уже выстроились у входа в клинику. Ну, «клиника» – это, наверное, громко сказано, хотя доктор Люсьен Морле искренне гордился своим детищем. Под их миссию выделили здание колониальной усадьбы, построенной неведомой ему бельгийской семьёй лет сто назад. Добротное двухэтажное каменное строение с широкой террасой, колоннами, крыльцом и небольшим флигелем на берегу Убанги позволило развернуть полноценную лечебную и научную работу.

После того как ДР Конго обрела независимость, семья колонизаторов была успешно вырезана местными крестьянами – о чём напоминали каменные надгробия на заднем дворе. Какое-то время здание использовалось как склад и перевалочный пункт для торговцев, перевозивших товары в Конго и ЦАР, потом долгое время стояла заброшенной.

С помощью волонтёров из ближайшего городка усадьбу удалось восстановить. На втором этаже разместились спальня миссии на десять человек, лаборатория, столовая. Свет подавался от бензинового генератора во дворе. На первом этаже были склад, приёмный покой, операционная и палата на пять коек – всегда пустовавшая. Местные верили, что дом проклят: духи убитой семьи могут ночью прийти за тобой, поэтому предпочитали умирать во дворе миссии.

Как и большинство европейцев, доктор Люсьен искренне считал, что колонизация Африки принесла только благо: железные дороги, каменные дома, школы, научное земледелие, а независимость вернула хаос, войны, болезни, нищету. Эта вера непостижимым образом уживалась со знанием о том, как Бельгия колонизировала Конго.

В конце XIX века король Леопольд II создал «Международную ассоциацию для исследования и цивилизации Центральной Африки». Используя противоречия между державами, Леопольд захватил территорию размером с Францию, Германию и Италию вместе взятые, с населением больше 20 миллионов. Особый цинизм был в том, что при разделе Африки он обещал Европе «принести цивилизацию» и соблюдать права человека.

На деле же Бельгия искала золото, алмазы и каучук. Его себестоимость составляла 1,5 франка, а продавали по всему миру уже за 10. Чтобы обеспечить добычу, Леопольд создал «полицию» из кочевых племён, ненавидевших оседлых крестьян. Кочевники охотно убивали, избавляя европейцев от грязной работы. Каждому крестьянину назначали норму сбора каучука. Невыполнение каралось смертью. За отказ работать расстреливали на месте. После казни жандармы отчитывались перед начальством: чтобы доказать расход патронов, отрубали жертвам кисти рук. Если патроны тратили на охоту – отрезали кисти у живых. Палачам даже приходилось консервировать конечности, под месячные отчеты. Отрубленные руки стали местной валютой – их меряли корзинами. Со временем тактику сменили: начали калечить не работников, все-таки нужно, чтобы кто-то каучук добывал, а их жён и детей. Историю крестьянина Нсала знает весь мир. Во времена, когда царская Россия вела войну с Японией, Нсала из деревни Баринга в бельгийском Конго не сдал норму каучука. За это у него на глазах убили дочь, затем сварили и съели её – чтобы другие «старались».

По разным оценкам, жертвами геноцида стали от 1 до 15 миллионов. Население сократилось вдвое. Людей вешали, топили, рубили головы. Один бельгийский офицер за неповиновение вырезал целую деревню и выставил трупы женщин и детей на частоколе в форме креста. Миссионеру-свидетелю с сочувствием сказали: «Не принимай близко к сердцу». Когда журналисты опубликовали фото искалеченных конголезцев, Европа вздрогнула. В 1908 году, под давлением скандала, король Леопольд продал Конго Бельгии.

Конечно, доктор Люсьен знал всю историю этой страны, и поэтому, несмотря на веру, что колонизация для Африки – это благо, небольшой червячок точил его душу – вина перед местным населением за поведение белого человека. Доктор был фанатом своего дела, любил медицину, микробиологию и мечтал спасти человечество от всех существующих болезней, а если бы за это ещё дали и Нобелевскую премию, то … Да, Люсьен был честолюбив, и это была главная причина, почему он участвовал в опасных экспедициях по всему свету.

Высоченный, худой, как жердь, с постоянно сползающими на нос очками в стальной оправе. Длинные пальцы, испачканные йодом и чернилами, постоянно теребили кожаную книжицу карманного блокнота, куда он торопливо записывал важные наблюдения и гипотезы. Каждое движение выдавало одержимого идеалиста: он прищуривался, вглядываясь в микроскоп, резко наклонялся, чтобы прислушаться к слабому дыханию ребёнка, и нервно потирал переносицу, когда сталкивался с очередной нехваткой лекарств. Его отличительной чертой была торопливость, но не суетливая, когда человек хватается за всё подряд и всё вываливается из рук, а торопливость исследователя, понимающего скоротечность жизни, которая не укладывается в прописанный трёхсотлетний план познания мира. Речь – быстрая, с проглатыванием окончаний, а в глазах – смесь усталости, фанатичной решимости и той особой грусти, бывающей только у тех, кто слишком много видел смертей, которые можно было бы предотвратить.

В ДРКонго с ним работала международная команда специалистов с разной мотивацией. Главной опорой для доктора была лаборантка, медсестра ирландка Мойра О’Шей – женщина, которая могла убить за доктора любого, и это не метафора. Рыжие короткие волосы, точеный профиль, ему позавидовала бы любая модель из глянцевого журнала, глаза – сине-зелёные, как море перед штормом. Она была бойцом от рождения, каждый шаг её был выверен, как у крадущейся пантеры, она могла одним движением вправить вывихнутую руку ребёнку или сломать челюсть, осмелившемуся фривольно хлопнуть ее чуть ниже спины.

В ней чувствовалась сила, она не боялась ни боли, ни смерти. И в этом была её сексуальность – не в округлостях форм, а в бешенной энергетике, готовности идти до конца, в ярости, с которой она цеплялась за жизнь, свою и чужую.

Её родители – бойцы Ирландской республиканской армии в третьем поколении. Отец пропал, когда ей было шесть лет. Он участвовал в обстреле из миномётов лондонского аэропорта Хитроу в 1994 году. Мать говорила дочери, что его схватили «черно-пегие» и во время допроса с пристрастием он был убит и тайно захоронен на кладбище Белфаста. Мать мстила за мужа, как умела. Однажды ночью Мойра проснулась от тихого забористого ругательства и увидела, как мать, стиснув зубы, вытаскивает пулю английского полицейского из левого бедра. Увидев расширенные глаза дочери, она только сокрушенно покачала головой: «Никогда не показывай, что тебе больно».

В семнадцать Мойра сбежала из дома – не от войны, а от её бессмысленности. Уже было объявлено ИРА о прекращении вооруженной борьбы и финансирования террористических организаций в Ольстере. Но отдельные ячейки продолжали заниматься террором.

Помогая матери, Мойра участвовала в подрыве в Белфасте полицейской машины, бомба была заложена в багажник припаркованного у дороги скутера. Рвануло знатно, проезжавшая мимо полицейская машина получила минимальные повреждения, зато погибли две восьмилетние девочки-близняшки. Мать, узнав о случайных жертвах, просто развела руками, а Мойра взяла билет в один конец и поддельный паспорт. И вот она – в Калифорнии, где солнце не прячется за низкими серыми тучами и всегда тепло. Как и любая девочка, она мечтала о сцене, славе, жизни, она решила покорить Голливуд. Но Голливуд принял её, как принимает всех наивных: «Отказать. Слишком худая. Слишком бледная. Слишком рыжая. Слишком… какая-то не такая».