Марк Орлов – Лондонский нарыв (страница 9)

Он сунул книжку за пазуху. Это была не улика. Это была карта. Карта будущих жертв.

Он наконец вышел в коридор. Он был пуст. За другими дверями царила мёртвая тишина — то ли обитатели вымерли, то ли затихли, запуганные до немоты. Он спустился на второй этаж. Здесь воздух был гуще, запах болезни — острее. Одна из дверей была приоткрыта. Внутри, на кровати, лежала молодая женщина. Она была жива. Её глаза, лихорадочно блестящие, смотрели в потолок. Она не шевелилась, лишь губы её беззвучно шептали какую-то молитву или проклятие. Рядом, на стуле, сидел старик, вероятно, её отец. Он смотрел на Кристофера, и в его взгляде не было ни страха, ни ненависти. Лишь пустота, глубже отчаяния.

— Он ушёл? — прошептал старик.

Кристофер кивнул.

— Он сказал… что это кара за наши грехи. Что мы должны принять её с покорностью. — Голос старика дрогнул. — Но я… я просто хочу, чтобы моя девочка жила. Разве это грех?

Кристофер развернулся и пошёл вниз, к выходу. Слова старика жгли его сильнее, чем любая логическая цепочка. Эзекииль не просто манипулировал страхом. Он манипулировал надеждой, самой последней, самой отчаянной. Он предлагал обречённым не спасение, а смысл их страданий. И в этом аду это было самой ценной валютой.

Он вышел наружу. Ночной воздух, хоть и пропитанный чумным смрадом, показался ему глотком свободы. Он стоял на пороге дома, за спиной у которого остались смерть, отчаяние и горькие открытия. У него в руках был список. У него в голове — голос пророка, превращающего убийство в откровение. И он понимал, что его одинокая война с системой законов и улик бессмысленна. Чтобы победить, ему придётся спуститься на тот уровень, где правда — не то, что доказано, а то, во что верят. Где его главным оружием должен стать не нож и не логика, а чужая вера. И первый шаг на этом пути лежал к Мэг. Только она, жрица этого нового, уродливого культа, могла теперь стать его проводником в самое сердце тьмы, которую он поклялся уничтожить.

Глава 6

Воздух за пределами дома Бэнтика был не свежее, он был иным — не запертым в каменной гробнице с густым, сладковатым запахом недавней смерти и старых страхов, а текучим, несущим на себе, как пар от испарений Темзы, мириады городских ядов. Кристофер шёл, не разбирая дороги, его тело помнило каждый поворот, каждый ухаб, ведомое инстинктом затравленного зверя, стремящегося к логову. Он не думал о направлении; он ощущал его кожей, впитывая город всеми порами, как губка, пропитанная чумным потом. Его пальцы в кармане сжимали кожаную книжку, и она жгла ему плоть, как раскалённый уголёк, вложенный в руку еретику. Список. Он был тяжелее любого оружия. Это была не просто записная книжка коррумпированного чиновника. Это была карта бойни, божественное расписание казней, утверждённое неведомым, безжалостным судьёй. И он, Кристофер Рэдклифф, бывший страж закона, а ныне — его бродячий призрак, держал эту карту в руках. Он был не охотником, догоняющим добычу по горячим следам. Он стал смотрителем на дороге, по которой мчалась колесница смерти, и он один, казалось, знал, куда она грохочущими колёсами повернёт следующей, чтобы раздавить ещё одну жизнь, обратив её в кровавую точку на пергаменте.

Он не пошёл к Мэг напрямую, по широким, относительно пустынным улицам. Вместо этого он нырнул в лабиринт узких, как щели между зубами, переулков, где тени сгущались уже в сумерках, а из подвалов доносилось бормотание и хриплый кашель. Он двигался от одного тёмного провала к другому, прижимаясь к шершавым, влажным от сырости стенам, его слух был напряжён до боли, вылавливая любой звук, который мог бы выдать погоню — не человеческую, а ту, что мог наслать Эзекииль своими всевидящими, пророческими очами. Он остановился в нише под низкой аркой, где пахло мочой, мокрой штукатуркой и ещё чем-то кислым, протухшим. Здесь, в этом каменном чреве, он снова вытащил книжку. При тусклом, умирающем свете, что пробивался с улицы, он изучал её, как алхимик, вглядывающийся в тайные знаки гримуара, пытаясь вызвать демона или обрести философский камень. Инициалы, цифры, зловещие галочки, ставившие крест на человеческих судьбах. Он искал закономерность. И нашёл. Столбец с цифрами, который он прежде принял за суммы взяток, был датами выдачи справок. «Мститель» следовал хронологии. Следующее имя в списке — негоциант Годфри, получивший справку позже всех. Это была не ярость, не слепая месть. Это был холодный, бездушный, методичный учёт. Система, возведённая в абсолют зла, бюрократия ада.

Он сунул книжку обратно, ощущая её вес, как гирю на своей совести, и, наконец, направился к сараю Мэг. На этот раз он не просто шёл по улицам — он читал их, как страницы дневника умирающего, где каждая клякса, каждое пятно имело свой скрытый смысл. Вот лавка зеленщика, наглухо заколоченная, но у самой двери — опрокинутый глиняный горшок с увядшим, почерневшим базиликом, тщетная, трогательная и оттого ещё более жуткая попытка отогнать заразу ароматом жизни. Вот узкий переулок, где ветер, словно невидимый палач, гонял по булыжникам обрывок какой-то исступлённой молитвы, испещрённой истерическими каракулями и залитой следами, похожими на кровь или вино. А вот и она — повозка мертвецов, застывшая у очередного дома с алым крестом, и двое оборванцев в промасленных тряпках на лицах, с трудом ворочающие длинный, бесформенный свёрток в грубом саване, который оставлял на серых камнях влажный, тёмный, медленно расползающийся след. Воздух гудел от этого звона — не колокольного, призывающего к молитве, а того, низкого и настойчивого, что издают крылья тысяч мух, слетающихся на свой ежедневный пир. Лондон был огромным, разлагающимся организмом, и «Мститель» с Эзекиилем были лишь самыми яркими, самыми страшными паразитами, заведшимися в его воспалённых, гниющих кишках. И Кристофер шёл по этим кишкам, чувствуя, как адская бухгалтерия у него в кармане отбивает такт шагам.

Мэг, как он и ожидал, сидела на своём ящике, вросшая в этот полумрак, будто её сморщенное тело было всего лишь ещё одним выступом на гнилых досках. Но на этот раз перед ней на полу стояла глиняная кружка с чем-то дымящимся, и запах был резким, горьким, травяным — полынь, пижма, ещё что-то, — на миг перебивающим привычную, въедливую вонь джина, пота и смерти.

— Чай, — проскрипела она, не глядя на него, уставившись в темноту, словно видя там нечто, недоступное его глазу. — От дурного глаза да от злых духов. А то от тебя, милок, последнее время так и прёт бедой, будто ты сам ходящий мор. Не иначе как на тебе печать.

Кристофер молча, с почти ритуальной медлительностью, достал книжку и положил её на ящик рядом с дымящейся кружкой. Парок коснулся кожицы переплёта.

— Список, — сказал он коротко, и это одно слово повисло в воздухе тяжелее любого многословия. — Клиентов Бэнтика. Тот, кто его вёл, теперь их вычёркивает. Методично. Как бухгалтер на страшном суде.

Мэг медленно, будто кость за костью, с неохотным скрипом старого механизма, повернула к нему голову. Её глаза, мутные и впалые, сузились до щёлочек, в которых затеплился цепкий, холодный огонёк.

— Бухгалтер смерти? — в её голосе послышалось нечто, похожее на леденящее душу уважение. — Это похуже будет твоего мстителя с гирями. Тот хоть с душой, с гневом, с плотью и кровью. А это… — она щёлкнула сухими, как прутики, пальцами, и звук был похож на треск ломаемой кости, — чистое счетоводство. Без гнева и пристрастия, как говорится. Самая страшная нечисть.

— Он следует хронологии, — Кристофер ткнул пальцем в злополучный столбец дат, ощущая, как бумага шершавит под подушечкой. — Следующий в очереди — негоциант Годфри. Получил справку три дня назад.

— Годфри? — Мэг фыркнула, и пар от её чая заколебался, поплыл призрачными кольцами к почерневшему потолку. — Этот и впрямь сволочь редкая. Строительные подряды на карантинные заставы берёт. Доски гнилые поставляет, палатки с дырами, соду вместо извести в раствор кладёт. Наживается на том самом месте, где люди, как мухи, мрут. Так что твой счетовод, выходит, и правду считает. Грехи, что ли, складывает.

— Он не мой, — холодно, отрезая, парировал Кристофер. — И считает он не правду. Он ведёт счёт в чьей-то войне. В войне, о которой мы ничего не знаем. И Эзекииль знает об этом. Он был в доме Бэнтика. Проповедовал среди умирающих, используя ещё не остывший труп как икону для своей новой веры.

На лице Мэг, этом высохшем пергаменте, на котором жизнь писала свои самые мрачные главы, впервые за всё время он увидел не привычный цинизм, а нечто похожее на настоящий, глубокий страх. Не животный, сиюминутный ужас, а холодный, проникающий до костей страх старого, опытного волка, почуявшего в своём лесу другого, более молодого, голодного и куда более беспощадного хищника, играющего по неведомым ему правилам.

— В доме? — переспросила она, и в её скрипучем голосе дрогнула какая-то струна. — Среди чумных? Среди тех, кто уже одной ногой в гробу? Значит, он не боится. Совсем. Или считает себя выше смерти. Избранным. И то, и другое, милок, хуже не придумаешь. Гораздо хуже.

— Он сказал, что я борюсь с идеей. Что сталь против неё бессильна.

— А он прав, — Мэг отхлебнула своего горького зелья, и её лицо скривилось не от вкуса, а от горечи истины. — Ты можешь поймать этого… счетовода. Вынуть ему кишки и повесить их на фонарь для устрашения. Можешь перерезать глотку самому пророку. Но идея-то останется. Она уже здесь. — Она ткнула корявым пальцем себе в висок, а потом махнула рукой, широким жестом, в сторону невидимого за стенами города. — И там. В головах. В сердцах. Она, как чумная палочка, теперь в крови у этого города. И пока есть грязь, на которой она плодится — голод, страх, несправедливость, — ты ничего, слышишь, ничего не сделаешь. Ты будешь как мальчик, пытающийся вычерпать Темзу напёрстком.