Марк Орлов – Лондонский нарыв (страница 8)

Он вошёл, и первое, что он увидел, было тело. Чиновник, дородный мужчина в ночном одеянии, лежал ничком на ковре у письменного стола. Тёмное пятно расползлось вокруг него, впитываясь в дорогую персидскую шерсть. Кристофер приблизил факел. Разрез на горле был знакомым — чистым, точным. Но на этот раз не было ни гирь, ни мензурок. Рот был пуст. Вместо этого, на стене над столом, куда, должно быть, упал взгляд умирающего, углём была нарисована не надпись, а символ. Простые, стилизованные весы правосудия. И больше ничего. Молчаливый приговор. «Мститель» снова эволюционировал. Он перешёл от слов к лаконичной иконографии. Его послание теперь не нуждалось в пояснениях.

Именно в этот момент со скрипом и глухим стуком захлопнулась дверь в конце коридора. Не та, в которую он вошёл, а та, что вела на лестницу. Кристофер замер, прислушиваясь. Чей-то торопливый, нервный топот удалялся вниз, а потом — громкий, решительный щелчок замка. Его сердце упало. Он метнулся к двери, нажал на железную скобу — та не поддалась. Его заперли. Заперли в чумном доме, вместе с трупом и божьей карой.

Он прислонился лбом к прохладной древесине, пытаясь совладать с первой, животной волной паники. Это была не случайность. Его заманили. Или же кто-то из обитателей дома, обезумев от страха, решил запереть возможного разносчика заразы, не разбираясь, кто он. Неважно. Результат был один: он оказался в ловушке.

Он отшатнулся от двери, окидывая комнату взглядом. Окно. Оно было заколочено снаружи массивной доской, прибитой наискосок. Выбить её в одиночку, не подняв шума, было невозможно. А шум мог привлечь внимание тех, кто был за дверьми других комнат этого этажа — тех, кто был болен, отчаян и опасен.

Тишина в коридоре снаружи была зловещей. Плач ребёнка прекратился. Стоны стихли. Было слышно лишь его собственное дыхание и потрескивание факела. И тогда он уловил новый звук. Тихий, едва различимый скрежет. Скрип половицы прямо за его дверью. Кто-то стоял там. Слушал.

Кристофер медленно, стараясь не производить ни звука, отступил вглубь комнаты, к стене, прижимаясь к ней спиной. Он затушил факел о каменный пол, и комната погрузилась в почти полный мрак, прорезаемый лишь тонкими лезвиями лунного света, пробивавшимися сквозь щели в ставнях. Теперь он был не охотником, а добычей. Запертой в каменном мешке с трупом и невидимой угрозой по ту сторону двери. Он замер, слившись с тенями, его пальцы инстинктивно сжали рукоять ножа за поясом. Охота приняла новый, непредвиденный оборот.

За дверью послышался шёпот. Не один голос, а два. Перекрывающие друг друга, шипящие, полные страха и злобы.

— …должен быть… от властей… — доносился один обрывок.

— …принесёт смерть… всех нас заразит… — вторил ему другой, более визгливый.

Потом скрежет замка. Медленный, нерешительный. Кто-то с другой стороны пытался вставить ключ. Сердце Кристофера заколотилось. Он прижался к стене рядом с дверью, готовясь к тому, что она распахнётся. Но вместо этого раздался громкий стук кулака по дереву.

— Выходи! — прокричал хриплый мужской голос. — Выходи, чумная крыса! Мы тебя не пустим!

Кристофер не ответил. Дыхание его замерло. Он понимал язык страха. Эти люди не были сообщниками «Мстителя». Они были его тюремщиками, такими же пленниками этого дома, но добровольно заперевшими себя в своём секторе ада и видящими в любом чужаке угрозу.

— Мы знаем, ты там! — это был уже другой голос, пронзительный, истеричный, вероятно, женский. — Мы тебя слышали! Ты пришёл за нами? Ты принёс нам смерть?

Он продолжал молчать. Любой ответ, любая попытка объяснить, что он здесь, чтобы расследовать убийство, были бы бессмысленны. Их разум был отравлен страхом сильнее, чем тела — чумой. Логика здесь не работала.

Внезапно с грохотом распахнулась не его дверь, а соседняя, в самом конце коридора. Послышались крики, уже не обращённые к нему, а перекинувшиеся между самими обитателями.

— Закрой дверь, дурак! Воздух! Ты воздух заражённый впустил!

— Моя дочь… ей хуже… ей нужен врач!

— Врачей нет! Одна смерть!

Началась свалка. Грохот падающей мебели, вопли, чьи-то приглушённые рыдания. Кристофер воспользовался хаосом. Он отступил от дверь и снова подошёл к телу Бэнтика. Пока страх снаружи был направлен не на него, у него было несколько драгоценных минут. Он опустился на колени, игнорируя липкую кровь на ковре. Он обыскал карманы камзола — пусто. Потом его взгляд упал на правую руку чиновника. Она была сжата в кулак. Кристоферу потребовалось усилие, чтобы разжать окоченевшие пальцы.

Внутри не было ничего. Ни клочка бумаги, ни оружия. Но на внутренней стороне указательного пальца, чуть ниже сустава, была странная метка. Не порез, не кровоподтёк. А как будто след от краски или чернил. Кристофер опустился на колени, поднёс факел ближе. Это был маленький, едва заметный отпечаток. Почти стёртый, но узнаваемый. Шестиугольник с тонкими линиями внутри. Та самая метка, что он видел на пыльном полу в лачуге на Гриндлерс-лейн — след башмака убийцы. Но там она была вдавлена в грязь. Здесь — отпечатана на коже. Тавро.

Почему раньше я не видел этого? — промелькнуло в голове. Ответ пришёл сразу: тогда, в доме Элдриджа, он был ошеломлён, смотрел, но не видел. Аптекаря осматривал мельком, торопясь уйти от ликующей толпы. Теперь он знал, что искать. И нашёл.

Внезапно грохот в коридоре стих так же резко, как и начался. Воцарилась звенящая, неестественная тишина. И сквозь неё, сквозь тяжёлую дверь, до Кристофера донёсся новый звук. Не крик, не шёпот. А тихий, размеренный, совершенно бесстрастный голос. Тот самый, что он слышал в церкви Святого Клемента.

— Страх — оружие тупое, — произнёс Эзекииль, и слова его, казалось, входили прямо в сознание, минуя уши. — Он слеп и беспорядочен. Но в умелых руках… он может расчистить путь.

Кристофер застыл, не в силах пошевелиться. Проповедник был здесь. В чумном доме. Он пришёл к своей пастве.

— Вы боитесь смерти за этой дверью, — продолжал Эзекииль, обращаясь, видимо, к обитателям дома. — Но разве та смерть, что пришла к Бэнтику, не была справедливой? Разве не отмел Господь того, кто торговал жизнями? Вы запираетесь от тени, в то время как свет истинный уже проник в ваш дом и совершил правосудие.

Кристофер слушал, и леденящий ужас сменялся в нём ледяной яростью. Эзекииль не просто знал об убийстве. Он использовал его. Прямо здесь, на месте преступления, он превращал кровавую расправу в божественное таинство, в проповедь для обречённых. Он был не просто наставником убийцы. Он был режиссёром этого спектакля ужаса.

Потом шаги. Не торопливые, не испуганные. Твёрдые, мерные. Они приблизились к его двери и остановились. Кристофер затаил дыхание, сжимая в руке нож.

— Ты внутри, — произнёс Эзекииль уже прямо в щель между дверью и косяком. Его голос был тихим, почти интимным. — Охотник, попавший в капкан. Ирония судьбы, не правда ли? Ты ищешь правду, но боишься тех, ради кого она вершится.

Кристофер молчал, чувствуя, как пот стекает по его вискам.

— Не бойся, — голос проповедника прозвучал почти утешительно. — Ты не умрёшь от чумы. Ты умрёшь от неведения. Потому что ты так и не понял самого главного. Ты ищешь человека. А борешься с идеей. А идеи… неуязвимы для стали.

Раздались шаги, удаляющиеся на этот раз навсегда. Вслед за ними послышался скрежет замка в дальнем конце коридора. Дверь на лестницу открыли. Его тюремщики, усмиренные и просветлённые речами пророка, ушли, оставив его в заточении, но уже не как угрозу, а как ни на что не влияющую деталь.

Кристофер стоял, не в силах пошевелиться. Неуязвимы для стали. Он знал это. Знал всегда. Но знать и чувствовать — разные вещи. Теперь чувство вонзилось под рёбра и осталось там.

Он остался один в комнате с мертвецом, помеченным таинственным знаком, и со словами пророка, жужжащими в ушах, как ядовитые осы. Он был жив. Он был свободен выйти. Но он понимал, что потерпел поражение более страшное, чем если бы его убили. Его противник не просто опередил его. Он показал ему всю ничтожность его методов в войне, где оружием были не улики, а человеческие души. И теперь ему предстояло выйти из этого дома не с триумфом, а с горьким осознанием того, что охота только началась, и правила в ней диктовал не он.

Он не двинулся с места сразу. Он стоял, впитывая тишину, ставшую теперь ещё громче после ухода Эзекииля. Слова «ты борешься с идеей» вонзились в него глубже любого ножа. Он подошёл к телу Бэнтика, к этой груде мёртвой плоти, которая стала всего лишь знаком на карте чужой войны. Он снова разглядывал шестиугольник на пальце. Это был не случайный отпечаток. Это было тавро. Как будто «Мститель» не просто убивал, а заносил имя жертвы в некий реестр, помечал её как очищенную от скверны. Эта мысль была отвратительна и прекрасна своей чудовищной логикой. Он имел дело не с маньяком, а с фанатичным архивариусом смерти.

Его взгляд упал на письменный стол. Ящик был выдвинут. Внутри — хаос из бумаг. Кристофер, забыв на мгновение о побеге, принялся за дело. Он был патологоанатомом, а этот стол был внутренними органами жертвы, и в них могла таиться болезнь. Счета, расписки, официальные прошения. И среди этого — маленькая, ничем не примечательная записная книжка в кожаном переплёте. Кристофер раскрыл её. Страницы были испещрены колонками инициалов и цифр. Рядом с некоторыми стояли галочки. Его взгляд выхватил знакомую фамилию — Элдридж. И рядом с ней — галочку. Далее — имя аптекаря, того самого, с разбитой мензуркой. И снова галочка. Имя Бэнтика было последним в списке, и галочки рядом ещё не стояло. Это был не реестр жертв. Это был список клиентов. Клиентов Бэнтика, покупавших у него лживые справки. И кто-то методично вычёркивал их из этого списка. Не «Мститель». А тот, кто этот список составил. Тот, кто имел к нему доступ. Сообщник? Заказчик?